Гриша кивнул. Сегодня настроение у него было не совсем такое, как в последние дни: солнце. Сверкали окна трамваев, нити рельсов, пешеходы на остановках вежливо пропускали друг друга в вагоны, заботливо подсаживали женщин; улыбались дети, пробегая в свои школы. От вокзала доносилось тяжкое пыхтение, поднимались в воздух легчайшие золотые клубы пара и, пронизанные солнцем, мягко таяли. Над черными с позолотой тэцовскими градирнями, похожими на гигантские и пузатые крепостные башни, плавали, клубясь, окутывая солнце, серебряные и золотые облака. Светились дома, зрачки, ресницы, желтые деревья по сторонам тротуаров и каждая клеточка человеческого естества.
Под виадуком, откуда из-за глубокой тени краски солнечного утра казались еще радостней и ослепительней, Гриша, отвернув край газеты, вытащил из пачки акварелей верхнюю и с туманной какой-то улыбкой показал. На суровом лице Владимира Ивановича мелькнули растерянность и какое-то детское удивление.
«Ага, то-то! — торжествующе, но без злорадства подумал Гриша. — Это на вас такое впечатление… А мне каково?»
И тут он впервые спросил себя: а не приукрасил ли он Люду в своем портрете, не наделил ли ее чертами, каких в ней вовсе и не было? Ведь прошло уже больше двух месяцев, разлука стала даже и не фактом, а образом жизни, надежды на новую встречу нет, в таких обстоятельствах судишь о происшедшем безжалостно. В изображение на портрете не мудрено влюбиться даже Владимиру Ивановичу. А если бы он увидел Люду живую? Так же отнесся бы к ней, как к этому портрету?
Гришу озадачило, что он задал себе такой вопрос. Трезво судить о Люде ему не приходилось. Быть может, это начало избавления?
Пока Родионов, пораженный, молча разглядывал одну за другой акварели и наброски углем и маслом, Гриша сосредоточенно, стараясь ничего не пропустить, перебирал те качества Люды, которые можно было истолковать как отрицательные.
Но в результате все, что он собрал, оказалось двойственно. Даже те черты, которые плохо характеризовали Люду по отношению к нему, делали ее идеальным членом ее большой семьи, ради верности которой она пожертвовала Гришей: нетребовательность и легкомыслие обеспечивали ей свободу общения, а размытое чувство собственности со всеми вытекающими отсюда смещениями традиционных понятий позволяли без осложнений и драм ревности сохранить личную свободу и ей, и всем, кто, несомненно, был ей небезразличен…
Нет, развенчания не получилось. Во всяком случае, на свойственного ей в портрете не было. И нереальных преувеличений тоже. Не так все просто…
Гриша прикрыл глаза. Но уже в следующий миг он продолжал стенографировать и, прерываемый Владимиром Ивановичем, успевал еще подумать, как четко весь его отпуск укладывается в два неравноценных периода: «до похода в кино» и «после»…
— Капустин, а ты как думаешь?
Гриша торопливо пробежал последние фразы, записанные механически.
Г л а в н ы й к о н с т р у к т о р Е л и з а р И л ь и ч. Я не понимаю, почему все-таки нельзя представить альбом запчастей в виде чертежей?
В л а д и м и р И в а н о в и ч. Потому что нигде в мире это не принято. Потребителю надо дать рисунок, и по рисунку он узнает вышедшую из строя деталь.
Е л и з а р И л ь и ч. Но есть же гарантийные мастерские, там работают специалисты…
М и ш а Б о н д а р ь. Вы бывали в Колумбии, Елизар Ильич?
Е л и з а р И л ь и ч. Что за странный вопрос?
М и ш а Б о н д а р ь. Вы уверены, что там гарантийки работают, как у нас?
Е л и з а р И л ь и ч. Миша, если вы можете предложить решение, ради бога, с меня бутылка самого лучшего коньяка.
М и ш а Б о н д а р ь. Елизар Ильич, у меня для измерения коньяка существует только одна единица — ящик. Не пытайтесь найти примитивное решение. Каталог необходим, и его придется рисовать. Ищите художников.
Е л и з а р И л ь и ч. Но это будет такая же канитель, как и с Внешторгиздатом! Художникам плевать на наши сроки. У них свои сроки и свои требования.
М и ш а Б о н д а р ь. А вы удовлетворите их требования — и все будет о’кей.
Вот на этом месте и был приглашен высказаться Гриша.
— Не знаю, — робко сказал он.
— Чего не знаешь? — нахмурился Владимир Иванович. — Не знаешь, как рисовать каталог? Так я знаю, что ты этого не знаешь. Примерно сколько уйдет на это времени, если пригласить художника и как следует уплатить?
— А сколько там деталей?
— Со всеми винтиками и гаечками больше сотни.
Гриша подумал, несмело улыбнулся и сказал:
— Не знаю. В туши, наверное, дней десять.
Елизар Ильич жизнерадостно хмыкнул, а Бондарь оскалил белозубый рот:
— Ты, герой труда! — И обернулся к Родионову. — Ну кого вы спрашиваете, это же дитя.
Владимир Иванович пристально поглядел на Гришу, и дискуссия возобновилась, а Гриша снова уткнулся в протокол.
В четвертом часу все в том же составе собрались на совещание у главного инженера.
