Да, с этим делом, прямо скажем, в институте пока слабовато. Там я познакомился еще с одним ученым мужем — старшим научным сотрудником, кандидатом биологических наук, автором ряда работ в области зоологии позвоночных животных. Он в отличие от многих коллег не замыкается в узких рамках своей специальности, а живо интересуется тем, что делается и в соседних лабораториях. Так, он сообщил мне, что Покровитель, кроме приобретения ценного исследователя безоаровых козлов, сделал еще важное научное открытие: как можно устроить ближайших родственников за счет щедрот все той же природы. Он потребовал у высших научных инстанций несколько дополнительных штатных единиц якобы для выяснения запасов ядовитых змей в Азербайджане и, получив таковые, в первую очередь устроил своего сына-аспиранта. Совсем по другой специальности. Ядовитые змеи, конечно, об этом ничего не узнали.
На встречу со мной старший научный сотрудник принес объемистую папку и предложил ознакомиться с ее содержанием. Со страхом я полистал рукопись — в ней было не меньше пятидесяти печатных листов. Но оказалось, что ничего научного в ней нет. В папке визитер собрал в копиях заявления, которые он писал и пишет во все республиканские и союзные инстанции.
Когда я хотел посочувствовать ученому, он отмахнулся. И сказал, что написал бы больше, но завхоз института, подстрекаемый врагами, в его отсутствие зашел в лабораторию, забрал пишущую машинку и запер ее в сейф. Теперь старший научный сотрудник работает только дома, а раньше писал свои заявления и на службе.
Я попытался заинтересовать собеседника судьбой безоарового козла, ведь бедствует он! По одним сведениям, в местах основного обитания осталось около 500 этих животных, по другим — и того меньше. Ждут не дождутся, бедняги, когда по рекомендации ученых будут наконец приняты действенные меры к их охране. Но тема не получила развития.
— При чем тут какие-то козлы, когда у нас в институте творятся подобные безобразия! — воскликнул автор бесчисленных жалоб, заявлений и копий с них.
И он торопливо стал говорить, что по его сигналам создана комиссия из авторитетных ученых института, но она пришла к неавторитетным выводам, теперь ему грозят взысканием, но он добьется, что более авторитетные органы…
Здесь я, как говорится, отключился от собеседника. И подумал, что, вероятно, иных сотрудников института давно уже перестала интересовать судьба всех этих безоаровых козлов, енотов-полоскунов, красных лисиц… И по-настоящему их волнуют лишь собственная судьба, взаимоотношения с коллегами и начальством, удачи и промахи на тернистом пути к заветной карьере. Хотя, в сущности говоря, институт существует лишь в силу того, что пока еще сохраняется животный мир этой республики…
О природа! О люди!
Фабрика переживала тяжелые дни. Прежде настежь открытые фабричные ворота теперь стояли наглухо затворенные. Нахальная ворона взгромоздилась на верхушку въездной арки, явно готовясь осквернить замечательную, расписанную лазурью и золотом вывеску:
«Управление бытового обслуживания населения. Фабрика «Песня». Производство на давальческом сырье».
Фабрика испытывала упадок покупательского спроса. Складские помещения ломились под тяжестью нереализованной продукции. Она заняла все проходы и проезды, межэтажные площадки, подвалы и подполы, а также пустовавшие прежде помещения красных уголков и лекционных комнат.
Обслуживающий персонал впал в пауперизм. О прежних временах с их обильными премиальными и увесистой прогрессивкой вспоминали как о золотом веке. Опечаленный фабричный люд бродил из конца в конец по производственной территории, не замечая, что топчет собственную продукцию. В том числе пластинку-шлягер 19. . . года «Венчальную-величальную» со знаменитым, прогремевшим на всю периферию припевом:
А началось все со статьи известного критика Кузьмы Ковалева в одном еженедельнике. Автор статьи, сын потомственного деревенского кузнеца (отсюда и фамилия), с малых лет вертевшийся возле отцовской наковальни, рано потерял слух и теперь мог смело судить о любых явлениях искусства, особенно не вслушиваясь в то, что оно там пытается лопотать на своем, богом данном языке.
Кузьма Ковалев писал о песне. Отметив возникшую в последнее время тягу композиторов, поэтов и слушателей к песне излишне эмоциональной, критик утверждал, что песня не должна: а) расхолаживать; б) воспламенять. Ибо нельзя заранее предугадать, к каким это может привести последствиям. Песня должна быть удобной и покойной, как разношенная туфля, и ясной и четкой, как таблица умножения. Избегайте туманных выражений, словесных и музыкальных выкрутасов, держите фантазию в крепкой узде, советовал творцам песен критик. Как литературное браконьерство и контрабанду расценил он попытки иных авторов протаскивать в песни поэтические образы и сравнения.