- Здесь каждый день утрачиваешь иллюзии, а к вечеру они снова возвращаются. Благоразумно уехать вовремя. - С этими словами Мангольф повел друга по буковой аллее к реке. Они дошли берегом до мостика. Мангольф перегнулся через перила и смотрел, как бурлит и сверкает вода между льдинами.
- Меня это точно завораживает, - сказал он с интересом. - Разве могу я быть дурным по натуре, если меня так тянет к отречению, ко сну?
Терра тоже попытался одурманить себя. Но ничего не вышло; он отчетливо слышал слова Мангольфа.
- Не будь у меня сна - и сознания, что наша унылая жизнь лишь остановка в ночи...
- Ну, ну! - сказал Терра умиротворяюще.
Но Мангольф продолжал, не отводя взгляда от реки:
- Мне недавно открылось, что я бессмертен...
Терра думал: "Как ему не совестно? Или вся эта комедия имеет целью заставить меня поскорее уехать?" Он грубо захохотал:
- Если так, тогда жизнь не может уязвить тебя всерьез, даже пристыдить тебя никто не может.
Тут Мангольф повернулся к нему.
- Я полон смирения, - сказал он. - Иначе разве я был бы честолюбив?
И Терра опустил взгляд: кому из них следовало устыдиться? Его тянуло к такой же откровенности.
- Я не умею унижаться, - выдавил он из себя, - как же мне добиваться почестей? Вынужденная добродетель - вовсе не добродетель.
- Но ты испытал унижения?
- Ничего другого я не испытывал! - сказал Терра.
- Разве ты выше других?
- Откуда я знаю, каковы другие?
- Да ну! - презрительно протянул Мангольф. Терра, водя языком по губам, ждал раскрытия той родственной картины мира, которую Мангольф жаждал раскрыть перед ним. Незаметно оба обрели прежний вкус друг к другу, давний беспокойный интерес к мыслям другого. - С тех пор как я себя помню, я достоин самоуважения, - заявил Мангольф, стоя посреди мостика и выпрямляясь во весь рост. Бледно-голубое небо вставало ореолом вокруг его непокрытой головы. - И вам не мешало бы уважать меня! - заключил он с угрозой.
Потом внезапно сошел с мостика и лишь на другом берегу, когда кусты заслонили его, заговорил снова.
- Ужасно! - Со слезами в голосе: - Ужасно сознавать свое высшее призвание, мучительно сознавать в себе не простую волю, а силу, покоряющую людей, - и стоять у исходной точки никому неведомым новичком, самому себе в тягость! Они же относятся ко мне с пренебрежением и в то же время с недоверием, слышишь?
- Остерегайся впасть в их ошибку, - шепнул ему духовник. - Ты слишком много презираешь.
- Я! - вскипел Мангольф. - Кто силен, по праву видит лишь себя. Когда я приехал в Фридрихсруэ, я застал Бисмарка больным: он терзался невралгией и раскаянием. Ему вспоминались его жертвы, жертвы трех его войн. Он вдруг понял, что в сущности никто благодаря ему не стал счастливее, а несчастнее стали многие. Это не трогало его, пока он был силен. А теперь он сидел на мели и терзался вымышленными заботами. Чего стоят заботы конца по сравнению с муками начала!
- Пусть каждый заранее помнит, что его ждет Святая Елена{202}, - шепнул духовник.
Мангольф залился безумным смехом.
- Святая Елена - да с величайшим восторгом! Ведь там все уже позади - и поражения и победы. Там мое честолюбие будет томить меня только как видение прошлого, там я едва вспомню и сейчас же забуду о своих разочарованиях, там оставит меня страшное чувство вечно подавляемого порыва, словно внезапная слабость перед падением в бездну, хотя на самом деле ничего еще не произошло. Действовать - вот что мучительно.
- Отрекись! Ведь ты так стремишься ко сну и отречению!
- Нет!
- Ты ведь страдаешь.
- Я готов на любую жертву.
- Ты духовно выше всех, кто загораживает тебе путь. Ты благороднее их. Ты не можешь принести в жертву свою мысль. Один бог знает, как мы жаждем власти. Но чтобы я не посмел коснуться мыслью их царства, их мощи только ради того, чтобы делить с ними власть?
- Я буду делить с ними власть, нисколько не заблуждаясь насчет ее сущности, и, познав ее сущность, постигну, что такова жизнь. Тот день будет решающим, когда я смогу словно заново народиться на свет и действовать так, как будто я ничего не постиг. Тогда я окажусь достойным великих свершений.
- Великие свершения, на которые ты рассчитываешь, - Терра возвысил голос, - могут означать лишь распад или крушение государства, которое способно использовать свои лучшие силы, только доведя их до отупения и подлости.
Мангольф тоже более резким тоном:
- Общество, в котором ты, именно ты, не встречаешь поддержки, представляется тебе близким к падению. Ты один и падешь.
Терра, исподлобья, со злым торжеством:
- С тобою вместе - в урочный час. Если твое государство, которое создало тебя по своему подобию, вполне счастливо, почему же сам ты несчастный человек? Почему как раз тогда, когда тебе улыбаются успех, почет и власть, перед тобой открывается жизнь, полная смертной тоски, какой не соблазнишь и бездомного пса? И все же ты убоишься смерти. Так не живут в счастливых государствах.
- Лично для себя я уверовал в бессмертие, - сказал Мангольф с вызовом.
- Поговорим спокойнее! Я открою тебе, что произошло вчера в кабинете у Ланна. Я пытался настроить министра против смертной казни.
- Глупец!