В зале он встретил Бэрлея и шепотом сказал ему.
— Королева знает все!
— Все? — в изумлении переспросил Бэрлей.
— Да, милорд, но она не сердится на нас, она рада, что история наконец кончилась.
— Мы можем поздравить себя с этим. Но все-таки, милорд, замечу, что у ее величества имеются еще какие-то посторонние глаза и уши, кроме нас с вами! Нам нужно быть начеку. Поэтому постарайтесь как можно скорее спровадить Кингтона.
— Это будет сделано!… Ну а документ у вас?
— Вот он, передаю его вам в качестве сувенира!
Говоря это, лорд Бэрлей улыбнулся, но Лейстер, не обратив внимания на этот насмешливый тон, поспешно схватил документ.
— Благодарю вас! — почти простонал он и бросился вон из дворца.
Бэрлей приказал доложить о себе королеве и был немедленно принят Елизаветой. Он застал свою повелительницу в состоянии высшего возбуждения. До сих пор она находила в себе силы владеть собою, но с того момента, когда Лейстер ушел от нее, она уже не могла больше притворяться.
— Милорд Бэрлей! — сказала она ему. — Вы видите перед собой разбитое сердце. Но этот урок был необходим, чтобы сделать меня тем, чем я стала. Благодарю вас за разумное направление дела, но не будем больше никогда говорить о нем. Клянусь вам, что впредь я и думать не буду о замужестве и что меня так и опустят в могилу девственной королевой… Ну, что у вас?
Во время этих слов Бэрлей несколько раз поклонился королеве с выражением глубокого сочувствия на лице. Когда она кончила, он подал ей папку с бумагами и произнес:
— Ваше величество, слухи о поражении партии королевы Марии Стюарт подтверждаются. Шотландская королева снова бежала и испрашивает защиты и покровительства у вас. Ваше величество, по всей вероятности, в настоящее время она уже находится на английской территории.
Елизавета гордо вскинула голову.
— Мария явилась сюда? — вырвалось у нее. — Ну что же, она найдет в Англии защиту. Дайте ей знать об этом!
По мере того, как Елизавета читала письмо несчастной Марии Стюарт, выражение торжествующей радости все ярче отражалось на ее лице. В этом письме Мария почтительно и скорбно испрашивала английского заступничества, она упоминала, что взбунтовавшиеся подданные сначала продержали ее в тюремном заключении, а потом и вовсе выгнали из государства. Теперь она нашла приют у лорда Геррьеса, но ее состояние самое плачевное, она не успела ничего взять с собой не только из драгоценностей, но даже из платья, к тому же ей пришлось еще проделать более шестнадцати миль пешком. Мария заканчивала письмо признанием, что после Бога ей не на кого больше надеяться, как на Елизавету.
— Смотрите, милорд, — сказала Елизавета с холодной горделивой радостью, — вот какая судьба ждет королеву, если она забывает, что не имеет права быть женщиной. Пошлите курьера к шотландской королеве, пусть он отвезет ей разрешение пребывать в пределах моего государства, а на вечер созовите совет министров.
На состоявшемся вечером совете главным образом обсуждался вопрос, как быть с Марией Стюарт.
Елизавета могла поддержать Марию, помочь ей снова вернуть трон. Англия могла предоставить Марии временное убежище, чтобы потом переправить ее во Францию.
Елизавета могла стать судьей между Марией и ее восставшими подданными.
Наконец, английское правительство могло перейти на сторону восставших шотландских лордов и посмотреть на Марию как на пленницу.
Каждый из этих вариантов подвергся тщательному обсуждению и критике. Но было очевидно, что Елизавета внутренне уже приняла определенное решение, она распустила совет, не высказав,
Мария Стюарт, потерпев поражение в попытке вернуть престол, покинула свою страну и вступила на английскую территорию у Виркингтона в Кумберлэнде; навстречу ей явился губернатор Карлейля, доставивший ее в свой город со всеми приличествующими ее сану почестями.
В то время губернатором Карлейля был лорд Лаутер. Он поспешил послать своей государыне донесение обо всем происшедшем, а пока окружил шотландскую королеву подобающими почестями. Но не успел еще он получить ответ на свое донесение, как к Марии прибыл гонец, вручивший ей письмо от английской королевы, в этом письме Елизавета высказала ей свое участие и дала разрешение оставаться в Англии.
Это было для Марии последним обманчивым сиянием, последним миражом того, будто ее прежний ранг еще вызывал в Европе какое-либо уважение.
