И необыкновенный человек появился на площади в самый разгар гулянья. Он уселся за крайний столик на тротуаре, закинул ногу за ногу и положил на колено свою широкополую шляпу. Его полное лицо Бахуса, только что выбритое, сияло еще больше, чем утром, и словно превратилось в огромный магнит, притягивавший гуляющих; все изменили направление и двинулись в его сторону, поднялась не виданная до сих пор толкотня и давка. Почувствовав устремленные на себя взгляды, Амруш немного смутился, но, видя, что многие дамы посматривают на него благосклонно, успокоился и заулыбался. Дамы нашли, что он в расцвете сил и что у него необычайно красивые зубы и волосы (свою густую темно-каштановую курчавую шевелюру без единого седого волоска он расчесывал на прямой пробор).
Мало-помалу порядок восстановился. Синьора Тереза, каждый раз проходя мимо Амруша, бросала на него многозначительные взгляды. «Так сказать» поначалу не верил своим глазам, но, убедившись, что ее поведение никого не смущает, и сам стал подмигивать ей, в результате чего между Терезой и почтмейстершей, с которой она гуляла, разгорелся спор. Почтмейстерша стояла на том, что это неприлично, Тереза же уверяла, будто многое, что у нас считается неприличным, у американцев принято в высшем обществе, а будучи миллионером, Амруш, конечно, принадлежал к высшему обществу Америки. Чтобы убедить свою подругу, Тереза уронила веер, и Амруш (ей-право, довольно быстро для своей комплекции) поднял и подал его, тем самым доказав, что ему ведомы правила хорошего тона.
Сидя вот этак, Амруш несколько раз стучал по столику, но тщетно: Бепо притворялся глухим. Тогда Амруш вошел в кафану и, расставив ноги, спросил:
— Я что, за свои деньги, так сказать, еще и просить должен, а? Какой же вы трактирщик? Сейчас же пусть подадут лимонаду!
Мандалина, дрожа от гнева, принесла лимонад, Амруш опрокинул стакан на стол, заплатил и ушел. Это было последнее появление Амруша на площади в качестве «неизвестного». Восемь дней спустя «американец» пришел снова уже законным владельцем старого строения, приобретенного за две тысячи форинтов у церкви святого Николы. С ним прибыл инженер, который обмерил историческое здание и уехал составлять проект нового дома на основе своих соображений и пожеланий владельца.
Случилось это дня 22 марта месяца, второго конституционного года (второго — согласно календарю, а в действительности первого).
Первого июня того же года, до рассвета, человек двадцать оборванцев взобрались на упомянутое строение, разбросали истлевшую солому, сбили прогнившие стропила и принялись крушить ломами матицы и поперечины.
Поддавались они легко, подобно старушечьим зубам.
Амруш в просторном рабочем костюме из парусины и широкополой соломенной шляпе подбадривал вместе с протоиереем рабочих.
Капитаны, встававшие раньше других, усаживаясь на своих террасах, видели еще половину стародавней постройки, Бепо и Мандалина застали треть, а когда перед кафаной собрались господа, на том месте, где накануне вечером стояло мрачное и задумчивое строение, из-за которого полетело столько отцов города, валялись кучи мусора и вдали открывался вид на море.
— Sic transit!..[15] — произнес задумчиво судья.
— Клянусь богом, здесь вполне применимо изречение: «Intelligentia transit per omnia!»[16] — добавил доктор Зането.
Податной инспектор, не знавший латыни и полагая, что судья и врач утверждают одно и то же, брякнул:
— И я говорю: браво! Видно, этот дьявол слово сдержит, ведь обещал он, что работа пойдет «на всех парах»!
Бепо и Мандалина молча глядели на них, стоя у стола. Когда податной замолчал, Бепо, словно обращаясь к одной Мандалине, заметил:
— Еще поглядим, скажет ли он потом «браво». Клянусь богом, ни один человек не кончал добром, посягая на церковное!
Судья и комиссар тотчас перевели разговор на другое. А вскоре после их ухода на площадь высыпал почти весь Розопек.
К вечерней прогулке от здания остался только фундамент. Весь мусор был сброшен в море или унесен беднотой. Камни, годные для постройки, сложены у стены, связывавшей строение с домом почтмейстера. К началу гулянья рабочие разошлись. Амруш, Жираф, протоиерей и пятеро-шестеро друзей детства Амруша расселись на камнях, и Амруш стал угощать их пивом.
Тереза со своим очередным кавалером (очередь была смуглого, сухощавого, неженатого аптекаря лет тридцати), взяв направление на Амруша, опять строила ему глазки, а он отвечал ей на «американский манер».
Публику волновал вопрос: пригласит ли Амруш попа, дабы освятить закладку нового дома, как это принято в Розопеке? По этому можно будет судить, перешел ли «американец» в лютеранство или нет. Вопрос, казалось, носился в воздухе, потому что и протоиерей напомнил об обычае. Амруш пожал плечами. Жираф даже рассердился:
— Какое там освящение, что за бабушкины сказки в наше время, когда правит конституция!
— Но у нас такой обычай, синьор Амруш! — настаивал протоиерей.