— Ну, хватит! — закричали все пенсионеры. — Надо же, из-за какого вздора сцепились!..
— Да не сцепились мы, а просто дискутируем, — смягчается господин Петроние, не способный провести и полчаса без Васы Чтеца.
Утихомирили спорщиков. Наступила пауза, а потом опять завязался разговор.
— Эх, бедный Сибин! И он ушел! — говорит Петроние. — Я знаю его, хорошо знаю. Да и как не знать, знакомы, почитай, лет пять — десять, если не больше… еще по Кладову знакомы… Он чуть моложе меня… Был мальчиком у портного, а я учеником — тогда практикантов называли учениками — в канцелярии господина Ристо, смотрителя по рыбной ловле… Я там, а он в мальчиках… А потом, братец ты мой, оказались мы здесь, в Белграде… Меня перевели в референты, а он — подмастерьем в Белграде… Ничего тогда у него не было; беднее меня был! Будто сейчас вижу его безрукавку, да еще, помнится, какие-то военные пехотинские штаны с ярко-красными майорскими выпушками и солдатские ботинки на ногах… Потом туда-сюда, глядишь — и вышел в люди, пробился; обзавелся домом, бросил портняжить, занялся спекуляцией, повезло, и, пожалуйста, уж он — газда Сибин. Хе-хе, — двусмысленно заключил Петроние, — трудолюбивый, говорят, был человек…
— Ну, тут не только трудолюбие! — отозвался Васа.
— Правда твоя! Какое там трудолюбие! — подтверждает Петроние.
— А мы разве не трудолюбивы? Я разве не трудолюбив? Да, наконец, ты вот, например, разве не трудолюбив?.. А какой из этого прок? Никакого! За сто лет — девяносто грошей. Чуть не надорвался, пока дослужился до пенсии! Не трудолюбие тут главное, а везение и… это самое… Понимаешь, что я хочу сказать?
— Конечно, понимаю! — говорит Петроние.
— Да разве я его не знаю! Ты мне еще будешь рассказывать!.. Просто противно (прости его боже, этого самого Сибина!), просто противно говорить об этом.
— У удачливого человека и петухи несутся! — шутит кто-то.
— Деньги к деньгам! — добавляет другой.
— Да не со всяким так бывает! — говорит Петроние. — Вот ведь человек чиновничьего звания так не может… не может, хо-хо, хоть из кожи вылези. Уж я-то знаю. Я сам, как говорится, дошел до помощника казначея и столько лет прослужил еще до банков и до этих январских и июньских займов{28}, поседел на казначейском месте, на пенсию вышел, однако… Вот ты меня, слава богу, знаешь, — говорит он, обращаясь к Васе Чтецу, — я ли не бережлив, уж не знаю, найдется ли второй такой, а всего-то у меня один домишко, лишь бы было где голову приклонить, чтобы, как говорится, за ворот не капало…
— Погоди, Петроние, как один — два у тебя дома!
— Две, брат, купчих, а не два дома. Один, брат, дом у меня, один; второй я не считаю. Пожалуйста, подарю кому хочешь — избавь только от налогов. На, бери его даром…
— Ну, это ты шутишь…
— Не шучу, клянусь богом! Хоть сейчас идем в суд, и я переведу купчую на тебя. Идем.
— Идем, — говорит Васа, — хоть и буран. Пошли!
— Ты наверняка не пошел бы сейчас из этого тепла, если б не я тебе дарил дом, а ты мне.
— Ха-ха! Нет, пойдем, как обещал, — смеется Васа. — Не пойдешь! Уж я тебя знаю…
— Ну, я ведь только так, к слову сказал, — рассердился Петроние. — А ты и прицепился. Видали! Вечно жалуешься, что я тебя прерываю, а теперь сам.
— Да так уж в мире заведено! Раз ты всего-навсего чиновник — терпи и молчи! — говорит поручик Милько, поддержанный всеми прочими.
Успокоили Петрония и Василия, оставили покойного Сибина и повели разговор о том, что и кому осталось после газды Сибина. Говорили о его состоянии, о домах и участках, о наличном капитале, затем — о зятьях и завещании. Будет ли, мол, тяжба или завещание останется в силе. Потом решили проводить его останки, так как все сошлись на том, что газда Сибин был человек редкостный и заслуженный, какого не часто встретишь и какому нелегко найти замену. Одни похвалы слышались со всех сторон. «Это не шутка, брат! Крестьянский сын, никто и ничто, гол как сокол, а постоянством и трудолюбием достиг таких степеней». Хвалили в один голос, а поручик Милько даже спросил крайне озабоченно и испуганно, осталась ли хоть фотография газды Сибина и есть ли она у кого? Но ответа он не получил, разговор перешел на другие темы.
Петроние подсел к Васе и начал ему рассказывать о своих делах: о земле, которую он прикупил, о доме, который намерен строить весной, и о плане дома, каковой составил сам, без помощи инженера; вытащив складной метр и плотницкий карандаш, он взял давешнее извещение о смерти Сибина, на чистой его стороне начертил план дома с комнатами и прихожей, двором и колодцем и прочими сооружениями. Он чертил и объяснял, а Васа критиковал и осуждал план. Так они разговаривали и препирались до полудня, и за это время дважды поссорились; Петроние заявил Васе, что он болван и дурак, а Васа кричал ему: «Краденое добро не впрок!» и «Дьявол возьмет свое!» Но перед обедом, как водится, помирились и отправились восвояси.
У дверей они еще задержались и поговорили о том, что их ждет дома.