Уна Блейк сидела на корточках, склонившись над Коттоном Хейзом. Подол ее платья задрался, обнажив великолепные сильные ноги, верх платья был разодран до талии. Темнота почти полностью окутала маленькое чердачное помещение в доме Бирнбаума. В слабом свете исчезающего дня, падавшем из окна, виднелись только ее светлые волосы и абрис обнаженного бедра. Она накрепко стянула веревками тело Хейза и начала обшаривать его карманы.
С сигарой во рту, обхватив одной ручищей ствол ружья, Марти Соколин наблюдал за ней. Чем-то она его настораживала. Это была самая красивая девушка в его жизни, но в ней бушевала энергия баллистической ракеты, и порой это пугало его. И одновременно возбуждало. С волнением он наблюдал, как она раскрыла бумажник и быстро просмотрела его содержимое.
— Легавый, — сказала она.
— С чего ты взяла?
— Жетон. И удостоверение. Почему ты не обыскал его раньше?
— Мне было некогда, А что тут нужно легавому? С какой стати…
— Их тут полным-полно, — перебила Уна.
— Но почему? — Соколин заморгал и свирепо закусил сигару.
— Я застрелила человека, — ответила она, и он почувствовал что-то похожее на страх.
— Ты?..
— Да. Одного придурка, который направлялся в дом. Ты же мне сказал, чтобы я сюда никого не подпускала.
— Да, но застрелить человека! Уна, зачем ты?..
— А ты разве пришел сюда не для того, чтобы застрелить человека?
— Да, но…
— Ты хотел, чтобы кто-нибудь поднялся сюда к тебе?
— Нет, Уна, но из-за этого сюда понаехали полицейские. У меня ведь судимость… Господи боже мой! Мне ведь нельзя…
— Мне тоже, — отрубила она, и он увидел, как в глазах ее неожиданно зажглась ярость, и ему снова стало страшно. На верхней губе у него выступил пот. В сгустившемся мраке он сидел и смотрел на нее со страхом и возбуждением. — Ты хочешь убить Джордано? — спросила она.
— Я…
— Да или нет?
— Не знаю. Господи, Уна, я не знаю. Я не хочу попасть в лапы к полицейским. Я не хочу снова загреметь в тюрьму.
— А раньше ты говорил по-другому.
— Я знаю, знаю.
— Ты говорил, что хочешь убить его.
— Да.
— Ты говорил, что ты не успокоишься, пока не увидишь его мертвым.
— Да.
— Ты попросил меня помочь тебе. И я согласилась. Без меня ты бы не знал, как утереть сопли. Кто раздобыл квартиру возле фотоателье? Я. Кто предложил пойти в этот дом? Я. Без меня, черт подери, ты бы точил на него зуб до своей могилы. Ты этого хочешь? Да?
— Нет, Уна, но…
— Мужчина ты… или кто?
— Я мужчина.
— Ничтожество! Ты ведь боишься застрелить его, признайся.
— Нет.
— Я уже пошла на убийство из-за тебя, ты это понимаешь? Я уже убила человека, чтобы защитить тебя. А теперь ты идешь на попятный. Так кто ты после этого? Мужчина или кто?
— Я мужчина! — повторил Соколин.
— Ты ничтожество. Не знаю, зачем я с тобой связалась. У меня могли бы быть мужчины, настоящие мужчины. А ты не мужчина.
— Я мужчина!
— Так убей его!
— Уна! Просто… теперь тут полицейские. Один даже прямо здесь, рядом с нами…
— В восемь часов начнется фейерверк…
— Уна, чего я добьюсь тем, что убью его? Я знаю, я говорил…
— …будет много шума, много взрывов. Если ты выстрелишь в этот момент, то никто даже не услышит. Никто.
— …что я хочу его смерти, но сейчас я даже не знаю. Может быть, он не был виноват в том, что Арчи убили. Может быть, он не знал…
— Давай иди к окну, Марти. Поймай его на прицел.
— …что в кустах засел снайпер. Я ведь сейчас чист. Меня выпустили из тюрьмы. К чему мне снова делать глупости?
— Дождешься фейерверка. Нажмешь на курок. Прикончишь его, и мы тут же смоемся.
— А этот полицейский, который валяется на полу? Он ведь видел нас обоих, — возразил Соколин.
— С ним я сама разберусь, — сказала Уна Блейк и расплылась в улыбке. — Мне только доставит удовольствие с ним разобраться. — Голос ее упал до шепота: — Отправляйся к окну, Марти.
— Уна…
— Отправляйся к окну и разделайся с этим наконец. Как только начнется фейерверк. Разделайся с этим раз и навсегда. А потом пойдем со мной, Марти, пойдем со мной, мой бэби. Приди к своей Уне, бэби. Но сначала, Марти, разделайся с этим, разделайся, выгони этот микроб из своего организма!
— Да, — сказал он. — Да, Уна.
То ли Антонио Карелла перепил вина, то ли перетанцевал, по, во всяком случае, на ногах он держался с трудом. Он притащил откуда-то стул и поставил его в центре танцплощадки. И сейчас, взобравшись на него, он шатался из стороны в сторону и отчаянно размахивал руками, пытаясь одновременно удержать равновесие и призвать всех к молчанию. Гости в свою очередь тоже, видимо, выпили немало и тоже натанцевались до упаду.
И поэтому они долю не могли утихомириться и, может быть, вообще не смогли бы, если бы не опасение, что Тони Карелла, не добившись их внимания, просто свалится со стула.
— Сегодня я очень счастливый человек, — торжественно произнес Тони перед притихшими гостями. — Моя дочь Анджела вышла замуж за чудесного парня. Томми! Томми! Где Томми?
Он слез со стула, отыскал Томми в толпе и вытащил его на середину освещенной фонарями эстрады.
