— Ха-ха-ха! Не поняла! Ха-ха!
Стяньке вдруг стало весело, и она чистосердечно призналась:
— Нет. Не поняла.
— Бестолочь! — беззлобно сказал парень. — Чего ж мне тебя такую дали? Пойдем. — Он снова побежал.
Вечером Стянька вернулась в барак усталая, разбитая. Лицо, шея, руки горели от комариных укусов. Всю ночь перед глазами плыли головокружительно высокие золотисто-розовые стволы сосен, зеленые бороды мшистых вешек. На другой день пошла с ведрами и к вечеру едва-едва насобирала одно ведро. Она то забегала вперед и, замечая, что двигается очень быстро, возвращалась к пропущенным ею деревьям, то, как заколдованная, кружила на одном месте, снова и снова возвращаясь к соснам, из козырьков которых она сама несколько минут тому назад выбрала живицу… то ей казалось, что она не найдет дорогу к бараку.
— Ну, так с тобой на табак не заработаешь, — с упреком сказал вздымщик, встретив ее на обходе.
— Я привыкну…
— Пока привыкнешь, мне что — руки сложить? Мне резать надо.
Далекой и счастливой показалась Стяньке застоинская жизнь. «А все-таки не уйду! Около него буду, соколика моего. Может, увижу. Может…».
— Митенька, — говорила она вздымщику, — Митенька, я буду стараться…
— Ну, старайся!
Дня через три Стянька ознакомилась с участком и в работе не отставала от других. Только по-прежнему трудно было возиться с тяжелыми ведрами.
— А ты вот так бери, — видя, как Стянька, избоченившись, тащит в вытянутой руке полное ведро живицы, посоветовала одна из девчат. — На брюхо ставь! — Она ловко подхватила ведро и быстрой, летящей походкой понеслась от сосны к сосне.
Стянька замечала, что все парни и девушки живут дружно. Отчитывают и высмеивают только за дело. Ее неловкость в первые дни словно не замечали. Даже Митенька в бараке помалкивал и, рассматривая доску показателей, только за ухом чесал.
Вечерами около барака горели костры. Поднималась возня, игры, смех. Онисим, промысловый мастер, тридцатилетний холостяк, старательно подсчитывал дневной сбор и объявлял всем. Стяньке это нравилось. Она прикидывала, сколько заработала в день, и была довольна. Получалось хорошо. Митенька приносил из барака гармонь, садился на пенек и играл хорошие тоскливые песни. Его смешливое курносое лицо становилось задумчивым.
— Повезло тебе, Степанида. У тебя вздымщик гармонист.
— И холостой! — смеялись девчата.
Стянька отвечала шуткой:
— На гармонистов мне везет!
«Скоро ли увижу? Игру его услышу?» — думала она.
Стянька скоро подружилась с девчатами, и общение с ними заслонило ее печали. Да и работа начинала ей нравиться. Только, когда в бараке все затихало, она долго не могла уснуть. За окном плыла луна, задевая верхушки сосен. Темный лес таинственно шумел, и шорохи ночи рождали неясные волнующие мысли.
Наутро всех поднимал зычный голос тети Поли:
— А ну, вставай, девки! Наводи тувалет.
Стянька вместе со всеми мазала лицо дегтярным настоем от комаров.
— Не один кавалер с ума сойдет, — шутили девчата.
— А в лесу встретится — с душой расстанется.
Стянька заглядывала в осколок круглого зеркальца, как в лунный серпик, видя свои блестящие глаза… прислушивалась, не скажет ли кто о приезде нового техрука.
Однажды на участок заявился Колька Базанов. Он привез бочкотару для живицы. В леспроме не хватало лошадей, и застоинцы часто выполняли различные транспортные работы. Чумазая, растрепанная Стянька выскочила к нему навстречу:
— Коленька!
На нее дохнуло чем-то родным, домашним. И Колька Базанов, которого дома она недолюбливала, с которым часто ссорилась, показался ей теперь милым, близким.
— Ну ты! Рыжуху испугала, — с притворной строгостью оборвал Колька, но лицо его тоже расплылось в улыбке.
— Стянька! Тебя и не узнаешь. Чисто леший!
Они поздоровались за руку.
— Лешай не лешай, а на вид не вешай.
— Раз взглянешь — весь век тосковать будешь, — обступили Кольку девчата.
— Ну, как там у нас? — спросила Стянька.
Колька охотно рассказал о застоинских новостях.
— Отец твой лошадь купил у Вани Тимофеева. Страховку получил, задаток дал. Ваня собрался на Тракторстрой ехать. Ничего, меринок у него справный. А вам деньги когда давать будут? Степан велел спросить. С покосом управились. Рожь! У! Да пшеница уж желтеть начинает. Алеша Янов приехал с курсов, комсомольское собрание сегодня собирает, да я вот с бочками уехал. Подзаработать тоже. А Алеша-то заворачивает дело. У-у! — Колька покрутил пальцем. — Шимка тоже хочет на подсочку идти, говорит: «Скоро колхозы будут, тогда не уйдешь»…
Стянька задавала вопросы, а сама с замиранием сердца ждала… «Вот, вот… Сейчас скажет: приехал Костя!».
Но Колька скидал пустую тару, накатал на телегу бочки с живицей и поехал.
— Поклон заказывай, Стянька, — крикнул он.
— Фросе привет, — помахала Стянька рукой и, чувствуя себя обманутой, пошла на работу.
…«Приехал… Приехал!»
Стянька бежала к бараку. Ветки хлестали ее по лицу. Только выйдя из леса, она пошла тише.
У крыльца, привязанный к сосне, стоял Беркут, чутко поводя ушами, косясь глазом в лесную глушь.
— Не бойся, дурачок. Не бойся, — ласково прошептала Стянька. — Эх, ты! Пужливый больно…
На крыльцо вышла тетя Поля:
