Вернулись Файка с Егором. С ними пришли Петька Барсук и ею сестра Манефа. Петька достал из карманов полушубка две литровых бутылки водки, из карманов пиджака — бутылку запеканки и пакет с колбасой и пряниками. Пока Файка завешивала окна газетами, Манефа раскладывала закуску на столе, а Петька ржавым изогнутым гвоздем пытался раскупорить бутылки, Вадим чувствовал себя совсем забытым, и комната казалась ему чужой. Он долго не мог понять: о чем спрашивает его Файка.
— Стаканы у вас есть? — кричала она.
— Стаканы?
— Да. Стаканы. Да ты что это, Вадим?
— Ну, конечно, есть. Правда, один.
Файка взвизгнула, как от щекотки.
— Ха-ха! Один. Ну что же. Это еще лучше. Круговая чаша. Х-а-а-ха-ха! Первый стакан Вадиму!
Вадим выпил, стараясь не дышать. Ему хотелось скорее опьянеть. Вино было холодное — только что из лавки… Ударило в голову, а ноги одрябли.
Выпили все. Файка предложила сесть на пол в кружок. От пола пахло сыростью.
Петька растянул на коленях свою знаменитую гармонь. Файка вскочила и закружилась в отчаянной пляске.
— Эх, топнула я и притопнула я! Жоржик! Ну, какой же ты моряк? Ты — мокрая курица.
И притопывая, и поводя плечами, Файка так посмотрела на Клягина, что Вадиму снова показалось: только им двоим известно что-то забавное, что они скрывают от других ради шутки.
Была вторая половина ночи. Никто не заметил, как под газетными листами порозовели затканные морозом стекла.
Только Тоне грезилась причудливая игра северного сияния и, прижимаясь к Вадиму, она твердила:
— Нет. Ты сильный. Ты смелый. Пойдем. Пойдем отсюда… Мне душно.
…А в это время на гумне Степана Грохова горело колхозное сено.
Первая увидела Стянька. Отца дома не было. Она прибежала на гумно, когда искры с треском рвались в темном воздухе. Стянька кричала, надрывая голос. Вокруг тлели черные папахи пепла, в них бегали в бессильной ярости огненные паучки. Стянька с ожесточением кидала в них снег, и они шипели. Стлался едкий, горький дым.
Наконец, прибежал Антипа, за ним Миша Фролов. Кто-то ударил в набат. Народ забил гумно. Все без толку метались около пожарища. Спасать было нечего. Сено сгорело все.
В Таловский район — в район сплошной коллективизации — прибыли двадцатипятитысячники. Одного из них — рабочего Челябинских копей Андрея Петровича Батова — решили послать в Застойное, в колхоз «Дружба».
…Пятый час шло совещание в райкоме.
Храмцов то и дело отвлекался телефонными разговорами. То он кого-то распекал:
— Это прямой саботаж! Ты у меня эту линию брось! Под суд отдам!
То убеждал:
— Раз я сказал можем — значит, можем. Ты газет не читаешь. На Кубани, на Украине уже сплошные колхозы. Там уже коммуны-гиганты. Вон как. А мы что, в Сибири не можем? Специфика? Ерунда. Разговорчики, братец. Разго-во-о-орчи-и-ки-и в пользу бедных. В общем, не останавливайся. Действуй!
На короткий, требовательный звонок отвечал коротко, серьезно:
— Сделаем. Непременно. Да, да! Решаем. Сообщу.
— Вот, товарищи, сейчас говорил с окружным комитетом, — после одного из таких разговоров сказал Храмцов. Он повел поверх голов усталым отсутствующим взглядом и поморщился — накурено. Потушил папиросу, которую только что прикурил, ткнул ее в пепельницу.
— В окружном комитете интересуются, как у нас идут дела. — Он снова выдержал паузу.
— А дела у нас неважные. Мы отстали от соседнего района на пятнадцать и три десятых процента. Это позор. — Голос Храмцова трагически дрогнул. Воспаленные от бессонницы глаза глядели прямо на сидящих перед ним людей.
Батов слушал секретаря с чувством неловкости: секретарь говорил, как прокурор, обвинял того и другого, но не обрисовал положения в районе, не анализировал ошибок.
Андрей стал наблюдать за сидящими в зале. Это были разные люди. Какой-то лысый толстяк с усами Тараса Бульбы скептически улыбался и, когда ему, видимо, особенно хотелось возразить, дергал себя за ус, отчего лицо его перекашивалось. Длинноносый чубатый парень глядел, не мигая, с таким страдальческим выражением на землистом лице, словно весь позор провала сплошной коллективизации в районе лежал на нем. Пожилая румяная женщина в красной косынке, раскинув по плечам шаль, деловито делала пометки в ученической тетради, не замечая того, что ее пухлые губы давно испачканы химическим карандашом, который она неумело держала в своей большой руке.
«Что она записывает?» — подумал Батов. Ему захотелось встать и сказать: «Хорошо, товарищи. Мы все здесь, безусловно, за коллективизацию, так чего же нас агитировать? Давайте-ка поговорим, как наладить работу в тех колхозах, которые уже организованы».
Словно угадав его мысли, женщина в красной косынке вдруг сильным грудным голосом спросила:
— Вопрос можно, товарищ Храмцов?
Храмцов досадливо поморщился. А женщина, заглянув в тетрадь, продолжала:
— А как с посевной площадью, товарищ Храмцов? Расскажите. И с семенами тоже.
Чубатый парень, порозовев весь, подался вперед:
— С учетом труда как? Палочки ведь ставим…
— С тяглом вот тоже вопрос надо решить.
Храмцов поднял руку.
