— За советскую власть.
— Тогда пиши, — коротко бросал Клягин Семену.
— Куда пиши? — удивлялся вызванный.
— В колхоз.
— В колхоз? Нет, я в колхоз не пойду.
— Значит, ты — против советской власти?
— Зачем — против? Мы не против. Разве можно быть против такой власти, которая наш интерес блюдет? А в колхоз…
— А в колхоз не пойду, — с иронией заканчивал Клягин. — Вот и выходит: на словах ты и то и се, а на деле против советской власти!
— Как же так! — удивлялся вызванный и начинал, как бы про себя, рассуждать: — Советская власть нам землю дала? Дала. Налоги я плачу? Плачу. Исправно.
— Дала советская власть землю, да она же и возьмет. И голоса лишит, — перебивал Егор.
Мужик скреб в затылке.
— Подумать надо.
— Подумай, — многозначительно соглашался Егор. — Вечером еще вызову. На размышление три часа. Кто следующий?
После таких разговоров уже к вечеру было записано около пятнадцати хозяйств, в том числе Важенины Спиридоны.
— Ну, эти наробят! — с тайным намеком сказал из-под порога щуплый рыжеватый мужик в прорванном ватнике, провожая Важениных недобрыми глазами. — Жил я у них в сроку, да опять на них робить? Нет! Спасибо, не на чем!
Вызванный раз, и два, и три, он в конце концов переселился в Совет, обжился здесь и был в курсе всех событий.
— Ну — дока! Всех склоняет, — рассказывал он мужикам о Клягине. — Так и режет. А вот Максима склонить не может.
— Склонит. Голосу лишит да твердый план даст, вот и зайдет.
— Зайдет, — согласился рыжеватый и, подавшись вперед, зашептал: — Слыхали? Побывальщинка такая. Гонит мужик на жеребце, только снег пышкает. А впереди старуха идет, в чем душа. Мужик запрягом-то старуху по загривку… Та — в снег. «Ах ты, аспид! Чего же ты на кричал, черна немочь?». А мужик шепотом: «Голосу лишен. Как же я супротив закона пойду?» — закончил свой рассказ рыжеватый.
Твердый голос оборвал:
— Кулак — он на все способный. Его намертво лишить надо!
— Это верно, — согласился мужик в ватнике. — Возьми Гонцова. Он закона не нарушит, а оглоблей в рот заедет…
— Этот знает, как ступить.
— А что? Жить уметь надо…
— Ты за советскую власть? — задал вопрос Клягин, глядя в волосатое лицо Максима Базанова.
Максим выдержал его взгляд и в свою очередь спросил:
— А ты, товарищ, не знаю твоей фамилии, за делом меня сюда позвал или так — попужать? Так я не из пужливых.
Клягин не сразу нашел, что сказать.
— По делу…
— По делу… — у Максима мелко задрожали пальцы рук, — по делу? А коли по делу, так ты спроси, сколь шомполов всыпали мне за советскую власть?
Он вытянул из штанов рубаху и, заголившись, повернулся спиной к Егору.
— На, считай!
Вкось по белой спине лежали сизые шрамы.
— Вот! — Максим зло сверкнул глазами и, на ходу оправляя рубаху, пошел от стола.
Клягин решил действовать иначе.
Наутро, пригласив Базанова, он заговорил тихо, вкрадчиво:
— Товарищ Базанов, ты рассуди сам. Сын твой у нас, в колхозе… Ты сам пострадал за советскую власть.
— Из-за своей оплошки пострадал. Советская власть тут ни при чем, — мрачно произнес Максим. — А только против власти никогда не шел и не пойду. — Он прямо посмотрел Клягину в глаза и решительно сказал: — Пиши!
Через минуту, когда Семен записал в список его фамилию, добавил:
— А к колхозу этому у меня душа все равно не лежит. И ты попомни: как сгоняешь, так и бежать будут.
…Так к приезду Батова в Застойном почти была завершена сплошная коллективизация. Клягин ликовал:
— Ну, вот. Теперь мужички-кержачки свое добро на колхозный двор, снесут, поумнее будут!
Но отказалось, что у вновь принятых колхозников, за исключением немногих, обобщать нечего… Вступившие ранее в колхоз бедняки и середняки встретили новых колхозников без особого восторга.
Антипа сказал:
— Теперь всякой твари по паре.
Степан молчал. Со времени пожара, когда сгорело сено на его гумне, он, привыкший себя считать честным, не мог смело глядеть людям в глаза. Его вызывал милиционер, приходилось отвечать на обидные вопросы. Степан хмурился. К тому же беспокоила его неустроенность дочери.
Пелагея, узнав о намерении мужа и дочери вступить в колхоз, заявила:
— Не пойду. Вы как хотите, а я еще бога помню.
Степан видел враждебную отчужденность, которая легла между матерью и дочерью. Они даже не разговаривали.
Да и колхозная жизнь пока не радовала. Степану казалось, будто народ поднялся с насиженных мест в далекий неизведанный путь. Всего захватить с собой не может, да и не знает, потребуется ли на новом месте все то, что дома было необходимо… Жалея оставить то и другое, некоторые старались сбыть, продать, съесть, уничтожить, чтобы не досталось в чужие руки все то, что было «моим». Степан успокаивал себя: «Утрясется! Образуется! Весна мужика к месту призовет».
