— Из Притыкиной, — не задумываясь, ответил Мухин. — Есть такая. Приткнута на земляное чрево, как горшок-пуповичок на больное брюхо, и живут в ней Хват, Брат да Разуй-онучи. Жил я в ней тридцать пять лет, выжил тридцать пять реп, ни одной красненькой нет.
— Боишься, хвост оставил?
— Я-то?.. Ничуть.
— А от силосу твоего кони дохнут, — ехидно улыбнулся Василий.
Мухин пропустил это мимо ушей.
— Я, брат, свою линию выбрал твердо, мне бояться нечего. Налево — худо, направо — худо, а я взял, да и махнул прямо. В пролетарию. Производству тоже рабочие руки нужны.
— Дохнут, говорю, кони от силосу! — настойчиво повторил Василий Аристархович.
— Дохнут? А я, думаешь, не знаю? Им такая пища не идет.
Мухин прикурил от уголька, перебрасывая его с ладони на ладонь, и сел на пол, подвернув под себя ноги. Он смотрел на огонь, а Василий на него.
— Я, брат, знаю, что к чему, — продолжал Мухин. — По ветру дерево гнется, а которое не согнулось — трах, и ваших нет! Это, как факт. Колхозы, они крепко закручены. Я на этот счет кое-какие книжечки читывал…
— Значит, мужицкая песенка спета?
— Спета! — убежденно сказал Прокоп и, с сожалением поглядев на истлевшую козью ножку, бросил окурок в печь. — Одна дорога — в пролетариат.
Увидев отца, Костя удивился:
— Ты зачем?
— О тебе соскучился, — с хитрецой усмехнулся Василий. — Да ты не кричи. Первый раз у тебя в гостях.
Костя досадливо повел головой.
— Нашел время по гостям ездить…
— А что? Самая пора, — попробовал отшутиться Василий, но понимал, что это ему не удается.
Костя уловил в голосе отца тревогу и растерянно сел, положив красные руки на мокрые свои колени.
— Говори. Натворил делов?
Василий, волнуясь, стал шепотом рассказывать о последних застоинских событиях.
— Кто «работал»? — отстранил Костя голову отца.
— Кокосов, — прошептал Василий.
— Один?
— Один.
— Понятно, — сказал отрывисто Костя хриплым, простуженным голосом. — Улик никаких?
— Ровно бы… Все думают из-за Тоньки.
Костя поморщился.
— Ты придумал?
— Нет, — соврал Василий.
— Плохо. Гасников тебя допрашивал?
— Нет. С Цапулей только шептался.
— Ну и что?
— Собака за кусок руки лижет, — загорелся Василий. — Цапуля теперь в чужой рот глядит.
— А этот как? Ваш?
— Батов-то?.. Он человек новый, в мужичьем деле слепой.
— Как думаешь, исключат тебя?
— За что?
— За то! Важенят исключили.
Василий ответил:
— Все кричали. Тогда — всех! — Он захлебнулся смешком и вдруг выпалил: — А я скроюсь, уеду.
— Куда?
— Свет широк… К тебе вот. Не прогонишь?
— Меня чтоб тоже по шапке? — Костя брезгливо отодвинулся. — Эх, ты! Блудлив, как кот, труслив, как заяц. Говорил тебе я…
— Он ведь может подняться! — в ужасе вдруг подскочил Василий. — Учитель-то Шарапов…
— Ерунда. Об этом можешь не думать. Нет уже больше твоего Шарапова.
Костя встал. Голос его стал тверд и решителен.
— Ну, чего уставился? Говорю нет, значит — нет.
— Как?
— Так. Умер, не приходя в сознание.
Костя пересек комнату и остановился перед отцом.
— Плохо работаете. Сап-пожники!
Василий растерянно мигнул.
— Тебе надо остаться в колхозе, — продолжал Костя. — Непременно. Я потом тебе поясню. Говорил я тебе: иди на производство! Вот как Мухин. Не хотел… Втискался, как мышь в опару. Теперь надо здесь держаться. Дела плохие. Ну, ты как думаешь?
— Чего мне думать? — Василий вспомнил о цели своего приезда. — Я тоже, знаешь ли, вот чего думаю… Затем и приехал. — Он заикался, чувствуя, что робеет перед, сыном. — Мне ведь от своего ехать — душа болит. Кровное дело! Ты маленький ушел, отвык. Ты где лег, там и печка…
Костя перебил:
— Говори без предисловия. Зачем ехал?
— Женись ты на Стяньке! На Степановой! — сразу решился Василий.
— Это зачем?
— Надо. Она девка ничего, круглая. Ха! И на любовь, видать, въедливая… По тебе сильно скучает. А? Тебе отвод будет от Тоньки. Все думают: леспромовцы Шарапова из-за Тоньки кокнули, и потом — Степан в артели, как дома. Активист. Это тоже большую силу может иметь. Такая родня нам на руку.
Василий говорил сбивчиво, комкая слова и не веря в убедительность своих доводов. Костя молчал. Он думал о своем, о том, что случилось всего несколько минут тому назад.
Проезжая через Пни, он на выезде из деревни, у школы, встретил Тоню. Она шла задумавшись, опустив голову, точно искала что-то на дороге. Когда взмыленная лошадь нависла над ней, Тоня вскрикнула и шарахнулась. Лицо побелело.
— Испугал вас, Антонида Васильевна? — сильной рукой натянув вожжи, Костя нагнулся в ее сторону. — Простите!
Бледность медленно сходила с Тониного лица.
— Здравствуйте сначала! — сказала она и, видя, как блеснули Костины глаза, попыталась обойти кошевку.
— Здравствуйте! — Костя тряхнул вожжами и преградил ей дорогу.
— Пусти! — жестко сказала Тоня.
— Не пущу!
— Пусти!
— Переживаешь? — съязвил Костя. — Вдовушка…
Тоня молча обогнула кошевку и пошла торопливо, не оглядываясь.
— Гордая! — крикнул с отчаянием Костя. — Да, гордая! Ну ладно. Я тоже гордый. Попомни.
Он скрипнул зубами и огрел жеребца по потной спине кнутом. Жеребец хватил с места и понес. На раскате Костя вылетел из кошевки.
