Семен мрачно посмотрел на концы Фросиной косынки.
— Иди-ка ты отсюда подальше, пока тебя не попросили…
— Ого!
— А вот и ого…
Фрося, подбоченившись, презрительно произнесла:
— «Молоде-е-жная! Дока-а-жем!» А сами опять лешками пашете. А мы из-за вас на коровах кружаем по одному месту. Говорила Нина и правильно говорила.
— Говорила, говорила! — передразнил один из пахарей. — Чего она, твоя учительница, в этом деле понимает? «А теперь, дети, посчитаем: дважды два — четыре», — начал он тоненько и вдруг закончил грубым голосом: — Подай-ка, старуха, счеты!..
Раздался смех.
Фрося ударила парня по спине.
Тот притворно застонал.
— Подразнись! Еще не то будет! — пригрозила Фрося.
— А ведь, пожалуй, — сказал Семен, — завтра же каждому участок дам…
— Межи хочешь опять провести?
— Ну, межи… Отдыхать будешь реже, — под общий смех закончил Семен.
Наутро, еще до солнца, он всем намерил участки. Первый запряг своих лошадей и после всех выпряг, когда на стане уже весело танцевал костер. В сумерках, пошатываясь от усталости, Семен обмерил все участки. У него самого до нормы не хватало только трех процентов. Близки к выполнению были и многие другие. И, совсем неожиданно, больше нормы дал Митенька-новосел, низкорослый, неразговорчивый парень с Забегаловского края, по-уличному Молчун.
— Вот молодец, — обрадовался Семен. — Значит, верно, участками не только норму можно дать, но и больше.
Семен привел Митеньку в пример всем другим.
— Вот как можно работать, если постараешься!
— У него кони крепче, — попытался кто-то вставить в свое оправдание.
Но это было неверно, и никто его не поддержал.
— Ну, значит, ты у нас — беспартийный герой! — похлопал Митеньку по плечу Калюжонок.
Митенька застенчиво улыбался.
На другой день Семен решил догнать Митеньку. Он все время издали следил за ним, чтоб по его работе равняться. Гоны у них были почти одинаковые… Но, как ни старался Семен, все же отставал. В то время как он делает два заезда, Митенька — три. Кони у Митеньки шли бодро, не останавливаясь.
«Видать, правда, — покрепче ему пара досталась». — Выйдя на межу, Семен отпустил свою пару и направился к Митеньке.
Он был еще далеко, как у Митеньки вдруг заартачились кони… Молчун отпустил плужок и торопливо завозился у козелок, не то выравнивая постромки, не то распутывая вожжи. Не успел Семен подойти, как за Митенькой с начищенного отвала, переворачиваясь, как сонная рыба, снова начал ложиться жирный пласт. Кони шли с заметным напряжением, но все так же споро.
«Сильны! Вот черт!.. Как же это правление лошадей подбирало?» — подумал Семен и вдруг на месте Митенькиной остановки заметил крутой загиб борозды.
Страшная догадка бросила его на землю. Он торопливо обшарил борозду. Сунул руку под пласт.
— Так и есть…
До остановки захват плужка был около сорока сантиметров, а глубина едва достигала десяти, после остановки глубина была нормальная, зато сократился захват.
— Аг-а-а! Ты вон что! Пенку снимать сюда приехал! — как подброшенный пружиной, вскочил Семен.
— Ге-е-рой! Ты… Стоп! — закричал он.
Митенька шел.
— Митька! Сто-ой!
Но все так же споро шагали Митенькины кони, и он, не оборачиваясь, шел за ними. Семен прыжками догнал его и рванул за вожжи.
— Стой! Тебе говорят.
Митенька оскалился и ухватился за руку Семена, силясь вырвать вожжи.
— Ты! Бри-и-г-а-а-ди-ир! Полегче! А то как бы… — и Митенька покосился на тяжелый кнут.
Но Семен не отпускал вожжи, и кони, кособочась, замкнули их в черный круг.
— Семка, — слабея, начал Митенька. — Ну, сделал… Никто не знает… И ты давай так же. Будем впереди идти. Кому от этого убыток? А нам почет.
— А? Ну, пусти…
Семен разжал руку. Кони остановились.
— Ну, вот, — облегченно вздохнул Митенька, дрожащими руками распутывая вожжи и боясь взглянуть в потемневшие глаза бригадира. — Чего налетел? Ей-богу, никто не знает. Могила.
И вдруг, отброшенный сильным ударом, Митенька вылетел за круг и распластался на полосе, загребая руками ломкие стебли прошлогоднего осота.
— «Мо-ги-и-ла!». Никто, говоришь, не узнает. А? Никто? Кому убыток? Я вот тебе покажу, кому убыток! Молчун проклятый! Молчал, молчал, да вымолчал.
Семен как попало колотил его кулаками.
Митенька, не заходя на стан, ушел из бригады.
— Ответишь! — пригрозил он Семену.
Это событие горячо взволновало всех.
— Ах он, Молчун, чего удумал…
— Гад!
— Кулацкая контра. Такому колхоз — подворье.
— Всю комсомольскую бригаду опорочил.
— Комсомольская! Напринимали всяких тут…
— Всяки, да не однаки, — гневно блеснул белками глаз Федя Калюжонок. Почерневший от пыли и пота, он теперь очень походил на своего старшего брата.
О бригадире не сказал никто плохого слова. Но Семену было стыдно смотреть людям в глаза. Он сознавал, что, побив Митеньку, поступил нехорошо. «Ребята, хотя и молчат, но мой поступок осуждают. И все это рано или поздно на дисциплине скажется!».
Его опасения подтвердились.
Не прошло и двух дней, как Колька Базанов, выгнав сеялку на межу, стал выпрягать.
— Ты куда? — спросил Семен. — Домой.
— Зачем?
— Так, — ответил Колька и, подумав, добавил: — Земли готовой нет.
— Врешь. А там, где вчера Миша пахал?
