Голубая кровь полностью

Двурукому показалось, или действительно бесплотная мягкая рука коснулась его затылка, побуждая открыть разум. Руф подумал, что это прикосновение знакомо ему так же, как оказались знакомы аухканы, еженощно приходившие в его сны в той когда-то бывшей жизни. Он не стал сопротивляться.

Напротив, он постарался открыть Шигауханаму самые глубокие и потаенные уголки своей души, чтобы там, задохнувшись от ненависти, злобы и тоски, которые переполняли бывшего человека, ни-когда-не-бывший-человеком смог избавиться от иллюзий.

/ — Не так, крепче, крепче держи! Руф легко выбивает топор из рук молодого паренька. Тот смеется и убирает с мокрого лба огненно-рыжую прядь.

— Ловко, эльо Кайнен. Ну да все равно — второго такого, как ты, под нашим небом нет и отродясь не было. А любому другому я живо покажу дорогу в царство Ягмы.

— Тогда моли богов, Рюг, чтобы, нам не оказаться по разные стороны…

Рыжий воин ползет по окровавленной траве, волоча за собой обрубки ног, и воет от боли. А убийца равнодушно глядит на него глазами аухкана Алакартая — и нет в его сердце ни сострадания, ни сожаления…

Руф тащит на себе громадного топорника, грудь которого наспех перевязана грязными, заскорузлыми от крови тряпками.

— Брось, — хрипит раненый. — Оба погибнем.

— Никто не погибнет! — рявкает Руф. И столько убежденности в его голосе, столько воли к жизни и — что гораздо более убеждает милделина Лиала — совершенно нет всхлипов и придыханий, столь естественных, когда человеку не хватает сил и воздуха, что кажется: Руф сможет шагать так до того места, где небо падает в объятия земли…

Крутящаяся голова с испуганными, еще живыми глазами катится в сторону застывшего на месте аухкана.

«Интересно, он что-нибудь понимает в этом состоянии? Или он все-таки мертв с того мгновения, как голова была отделена от туловища?/

— Видишь? — спросил Руф, когда чужой разум вынырнул на поверхность его сознания и покинул негостеприимное обиталище.

— Вижу, — согласился Шигауханам. — Ничего особо нового — ты подвержен всем людским слабостям, несмотря на то что ты наш брат и Избранник.

— Тогда отчего ты не отомстишь за смерть Вувахона?! Ведь они… ведь мы заслужили это.

— Если я стану мстить всем, кто этого заслуживает, если я стану уничтожать всех, кто не имеет права на существование — неважно, по каким причинам, — то мир ляжет в руинах уже сейчас. Твои соплеменники убили вопоквая-артолу именно потому, что им казалось, он не имеет права на жизнь. И они до последней, кратчайшей доли отпущенного им времени были уверены в своей правоте.

Они были смертельно испуганы, когда увидели и почувствовали тебя, но ведь так и не узнали, за что умирают. Ты облегчил жизнь себе, а не смерть Вувахону. Это ты понимаешь, Избранник?

— Тогда отчего вы напали на лагерь палчелоров?

— Все было наоборот. Это они натолкнулись на двух наших воинов и попытались их уничтожить. Масаари-нинцае пришлось защищаться и звать на помощь братьев.

— Ты так могуч, Шигау ханам. Я боюсь даже предполагать, что ты чего-то страшишься. Но…

— Но я поступаю так, как если бы боялся? Ты прав, Руф, и одновременно ошибаешься. Я не боюсь выступить в открытом бою против твоих соплеменников и их богов. Уверен, что если я и не одолею всех, то заберу очень много жизней. Слишком много, чтобы тому было какое-то оправдание.

Я боюсь уподобиться вашим богам, которым не известна ценность всего живущего. Я боюсь, что возненавижу их и захочу отплатить убийцам и подлецам той же монетой. У меня слишком много причин ненавидеть и презирать людей и богов Рамора. Я отчаянно боюсь стать мстителем из ваших древних легенд.

Знаешь почему, Руф?

Потому что я чувствую в себе и эту жажду убивать, и эту способность — ненавидеть.