— Ну, Петрелион, ну, миленький, объясни мне, черт бы тебя побрал, зачем ты меня сюда притащил!
Он слегка улыбнулся, эта фельдфебельская привычка гаркать на всех приводила его в восхищение. Впрочем, в ней все приводило его в восхищение.
— Простите, леди. У меня нет объяснений.
Матильда фыркнула и всплеснула руками от возмущения. Тогда он бросил на нее быстрый взгляд из-под бровей и произнес:
— Покушайте, прошу Вас.
— Откуда я знаю, что вы меня не отравите? — она была уверена, что ее не отравят, но от избытка чувств хотелось сказать гадость.
На это бедный полуэль-полудракон вскинул на нее широко раскрытые глаза и проговорил:
— Что Вы… Я никогда не смог бы причинить Вам вред…
— А как называется то, что вы со мной сделали? Куда ты меня притащил, придурок?!
— Вам ничего не грозит, — он словно не слышал ее слов, — Поешьте, это хлеб и фрукты, а в графине лучшее красное вино моей родины. Если хотите, я могу все попробовать…
Она прошлась по комнате, давясь раздражением от бессилия. Притащил черти куда, мямлит что-то про вино своей родины. Зачем? Зачем, спрашивается? Что за блажь? Что за маразм старческий? Так вроде, ровесник Августоса и Джеффри, не такой вообще-то и старый. Что за тайны дурацкие?!
Может и правда, поесть?
— Ладно. Давай сюда свои фрукты.
Тот с готовностью начал расставлять на столе приборы, а Матильда спросила:
— А мяса нет?
Надо было видеть, как бедняга смущенно завозился:
— Простите, моя Госпожа… Но в ближайшее время мне не удастся выйти поохотиться, а потом…
Он не стал продолжать, просто поклонился и ушел.
Не стал говорить, что потом. Потому что этого потом у него не было. Действие артефакта, скрывающего их нахождение, закончится через сутки, а после их обязательно найдут. Рано или поздно. И все. У него есть сутки, может, чуть больше, на то, чтобы побыть рядом с ней. А потом…
Он не хотел думать, что будет потом.
У него есть эти сутки. Петрелиона переполняло отчаяние и какой-то безумный порыв, ведь он умрет от тоски, если… С другой стороны, он умрет от тоски, если не попытается.
Его королева сидела в комнате, за этой самой дверью.
Петрелион присел на пол, прислонившись к двери боком и облокотившись руками о колено. Он держал ее в плену свою королеву, целые сутки она будет с ним. Горькое счастье, потому что он никогда к ней не прикоснется…
Сами собой с его губ сорвались строки стихов. А потом они просто полились из его истерзанного сердца.
Фрукты были сладкие, сочные, а хлеб на удивление вкусный, свежий и ароматный. Матильда даже подивилась, откуда это ему удалось достать свежий хлеб, ведь Петрелион все время ошивался там, в Игровом городке. Потом Железная леди решила не заморачиваться на эту тему, а просто получать от еды удовольствие. Мммм… А вино какое! Она еще никогда не пробовала такого, хотя уж за свою-то жизнь пришлось перепробовать много разных напитков.
Королева медленно смаковала бесценную рубиновую влагу в высоком бокале, который, кстати, тоже непонятно как тут оказался, но это сейчас не важно, подумалось ей. И только решила предаться размышлениям на тему своего загадочного похищения, как вдруг…
Честно? Она была удивлена.
Он читал стихи, и читал их прекрасно. И стихи были прекрасны.
Завороженная, Матильда затихла. Сколько это продолжалось? Время словно остановилось, они остались одни во всем мире. И облаченные в рифмы чувства, льющиеся через край.
Он замолчал на минуту, устраиваясь поудобнее, тут дверь открылась, на пороге стояла Матильда. Мужчина резко встал и отошел, он не был готов сейчас ее видеть, слишком обнажена была душа, слишком беззащитна. Сейчас его легче всего было ранить, может быть даже смертельно.
Раздался тихий голос королевы:
— Господи, как прекрасно…
Что всколыхнулось в его душе от ее слов, он бы и не смог сказать, но вздохнул с облегчением, словно до этого слишком долго был под водой и задыхался.
— Господи, как это было прекрасно, Петрелион… Неужели так еще признаются в любви женщине… Чьи это стихи?
Мужчина решился взглянуть на нее. Железная леди выглядела растроганной, глаза полны противоречивых чувств, светлой зависти и невыплаканных слез о той любви, которой в ее жизни никогда не было.
Есть только немного времени, побыть рядом с ней…
Внезапно он решился.
— Мои, — голос был тих, едва слышен, он отошел в дальний угол и отвернулся к стене, — Стихи мои.
Его стихи? Он… Он пишет такие стихи…
— А кто она? — Матильда не могла скрыть от себя самой, что смертельно завидует той, неизвестной, для которой были написаны эти строки.
Петрелион боролся с собой. Мысли метались.
— Признаться? Нет… Но ты же уже признался в половине, признайся во всем, — требовала его душа.
Признаться… Что ж, двум смертям не бывать…
— Это ты, Матильда.
— Что? — если бы он не был так взволнован, рассмеялся бы тому, как королева от удивления открыла рот.
— Стихи о тебе.
Она повертела головой, пытаясь осмыслить.
— Подожди…
— Чего ждать, Матильда. Я писал стихи тебе, — он снова отвернулся.
С полминуты королева молчала, осмысливая, потом произнесла:
— Но почему?
— Почему? — Петрелион горько рассмеялся, — Ты же умная, догадайся.
— Но…
