– Давай немного расслабимся, прежде чем касаться серьезных вопросов, – предложил шериф Говр два дня спустя, вытряхивая в чашку ледяные кубики. Моя интуиция меня не подвела, хотя бы частично. Я сидел в большом продавленном кресле в гостиной Белого Медведя, в той части Ардена, где я в прошлый визит припарковал свой “нэш”. В большом доме Говр жил один. На одном из кресел громоздилась кипа старых газет; красная обивка дивана засалилась от времени; кофейный столик украшала батарея банок из-под пива. На спинке кресла висел пистолет в кобуре. С двух концов дивана светили две большие лампы с подставками в виде глухарей. На стенах темно-коричневые обои – жена шерифа, кто бы она ни была, явно боролась с условностями. Висящие там же картины, я мог поклясться, были повешены не ею: фото самого Белого Медведя в рыбацкой шляпе, держащего удочку с пойманной форелью, и репродукция “Подсолнухов” Ван Гога.
– Я обычно немного выпиваю после обеда. Что хочешь: бурбон или опять-таки бурбон?
– Отлично.
Его готовка меня приятно удивила. Тушеное мясо, хоть и незамысловатое, хорошо приготовленное, было не тем, чего ожидаешь от двухсотсемидесятифунтового мужчины в мятом полицейском мундире. Тут больше подошел бы пережаренный бифштекс.
Одна из причин приглашения прояснилась сразу же:
Белому Медведю редко с кем удавалось говорить по душам. Весь ужин он говорил не о моей предполагаемой попытке самоубийства, не о новой трагедии, случившейся в городе, – он говорил о рыбалке. Удочки, наживка, морская и речная рыбалка, рыбалка раньше и сейчас, и “На Мичигане считают, что их лосось лучше всего, но нашу форель я не променяю на десяток этих лососей”, и “Иногда я просто люблю посидеть с удочкой в тени, без всякого клева, как какой-нибудь дедуля”. Под этот разговор я сжевал несколько ломтей сочного мяса с овощами и густой подливкой.
Он отнес тарелки в раковину и, судя по звуку, залил водой; потом вернулся с бутылкой “Дикой индейки” под мышкой, чашкой с кубиками льда в одной руке и двумя бокалами в другой.
– Мне кое-что пришло в голову, – сказал я, пока он ставил все это на стол.
– Что же?
– Мы все одиноки – все четверо. Дуэйн, Пол Кант, ты и я. У тебя ведь была жена? – обстановка дома делала ответ очевидным; дом Белого Медведя странно напоминал мне дом Пола Канта, только он хранил следы вкуса более молодой женщины, жены, а не матери.
– Была, – он разлил бурбон и откинулся на диване, положив ноги на кофейный столик. – Сбежала, как и твоя. Уже давно. Оставила мне сына.
– У тебя есть сын, Белый Медведь?
– Да. Живет здесь, в Ардене.
– Сколько ему лет?
– Скоро двадцать. Его мать сбежала, когда он был еще маленьким. Он не особо ученый, но смышленый. Помогает разным людям с ремонтом. У него своя квартира. Я хотел бы, чтобы он служил в полиции, но у него свои идеи. Но он хороший парень. Верит в закон, не то, что другие.
– А почему ты или Дуэйн не женились снова? – я хлебнул большой глоток бурбона.
– У меня есть причины. В полицейской работе жена только мешает. Это ведь круглые сутки. Кроме того, я не встретил ни одной женщины, которой мог бы доверять. А старине Дю-эйну женщина вообще нужна только для того, чтобы готовить и убирать, а это с успехом делает его дочь.
Я поймал себя на том, что расслабляюсь, уверяю себя, что это просто разговор двух старых друзей. Свет ламп серебрил намечающуюся лысину Белого Медведя. Его глаза были полузакрыты.
– Думаю, ты прав. По-моему, он просто ненавидит женщин. Может, он и есть твой убийца.
Белый Медведь засмеялся:
– Ах, Майлс, Майлс. Он ведь не всегда ненавидел женщин. Одна из них ему очень даже нравилась.
– Та полька?
– Не совсем. Как ты думаешь, почему он так назвал свою дочь?
Я взглянул на него и обнаружил, что его полузакрытые глаза внимательно наблюдают за мной.
– Да-да. Я думаю, он потерял свою невинность с крошкой Алисон Грининг. Ты не каждое лето был здесь и не все видел, но говорю тебе, она его с ума сводила. Может быть, она и ночевала в его постели, а скорее всего трахнулась с ним стоя, где-нибудь в стогу – не знаю. Но она жутко его изводила. Наверное, поэтому он и сделал в конце концов предложение той польке.
Шок еще колотил меня дрожью:
– Ты говоришь, он потерял невинность с Алисон?
– Да. Он сам мне рассказал.
– Но ей ведь было тогда не больше тринадцати.
– Точно. Но он сказал, что она знала об этом гораздо больше, чем он.
Я вспомнил про учителя рисования:
– Не верю. Он врет. Она же все время смеялась над ним.
– И это верно. Его мучило то, что она предпочитала тебя ему, когда ты был рядом. Он ревновал, – он склонился над столом и подлил себе виски, не добавляя льда. – Так что теперь ты видишь, что не должен был называть эту фамилию. Ты сыплешь соль на его раны. Не хочу тебя учить, Майлс, но ты мог бы хоть раз сходить в церковь. От тебя отстанут, если увидят, что ты ведешь себя так же, как они. Посидишь, послушаешь мудрые речи пастора Бертильсона. Удивительно, как все норвежцы в долине любят эту старую шведскую крысу. Он, кстати, рассказал мне, что ты что-то стащил у Зумго. Вроде бы, книгу.
– Смешно.
