До конца дня пение не умолкало, – это был то гимн, воспоминание о соборном хоре, то рыцарская песня, то священная легенда. Эббо оставался неподвижен, почти нечувствителен к своим страданиям в то время, как голос был слышен. Фридель совершенно бессознательно был ангелом-хранителем своего брата.
Сентябрьское солнце закатилось, сумрак распространялся; доктор окончил свою тяжелую обязанность и Эббо, утомленный, лежал на подушках, когда мать его тихо вошла в комнату и села около него, надеясь, что он не заметит ее присутствия. Но он, открыв глаза, прошептал:
– Теперь Фридель больше не поет…
– Он поет там, откуда мы его слышать не можем, – сказала Христина.
И кроткий голос матери продолжал то чарующее действие, которое производило на Эббо пение умирающего Фриделя. Он уснул, точно убаюканный отголосками этого голоса.
Христина только покидала своего старшего сына, страдавшего на постели, чтобы преклонить колено перед другим, лежащим в гробу; гроб был поставлен перед алтарем часовни, и она глядела на покойного, старалась помнить небесное выражение, украшавшее черты его.
Мейстер Мориц уехал в Ульм после первой панихиды по барону Фридмунду. По возвращении своем, он нашел здоровье барона настолько лучше, что отважился попросить у баронессы свидания, в котором сообщил ей о своем намерении ехать немедленно в императорский лагерь, для передачи письма, врученного ему обеими корпорациями касательно постройки моста. Вместе с этим, он хотел употребить личное свое влияние на Максимилиана, чтобы исходатайствовать прошение за вышеизложенную битву, – Данкварт фон Шлангенвальд, наследник графа и рыцарь Тевтонского ордена, был, по слухам, с императором, и с ним можно было сговориться, так как воспитание его в прусских войсках отдаляло его от ссор отца и брата. Эта страшная битва уравняла в некотором роде число взаимных обид, так как неприятель, убитый Фриделем, был Иером, один из последних потомков Шлангенвальда. Итак, не было ничего позорного в попытке прекратить эту старинную родовую месть, и заключить полюбовное условие касательно земли, – причины пролитой крови. Но для достижения этой цели Морицу нужна была подпись барона Эбергарда на письме, которое он хотел поднести императору, и разрешение его начать переговоры с новым графом. К тому же, нельзя было терять времени из боязни, чтобы маркграф Виртенбергский не представил эту битву, как оскорбление, нанесенное одному из членов союза. Христина поняла необходимость этой меры, и взялась получить подпись сына; но, при одном имени мейстера Морица и упоминании о мосте, Эббо отвернулся и попросил мать более ему об этом не говорить. Он думал о том, что сам сказал, когда объявил, что мост будет сооружен несмотря на кровь, которая из-за того прольется. Как далек был он тогда от мысли, ценой чьей крови будет сооружаться этот мост! И в горести свой сердился на влияние, которое имел над ним Шлейермахер, влияние, ставшее в недавнее время между ним и братом.
– Даже имя его мне гадко! Желал бы я, – прибавил он, закрывая лицо руками, – чтобы течение воды уничтожило последний след этого моста!
– Нет, мой Эббо; зачем сердиться на предприятие полезное и одобренное нашим возлюбленным Фриделем? Выслушай меня и дай тебе объяснить план, родившийся у меня в голове, чтобы превратить этот берег в мирное место, могущее на всегда прославить память нашего Фриделя.
– Прославить память Фриделя? – повторил Эббо, глядя на мать с изумлением.
– Да, Эббо; и именно так, как бы он сам того пожелал. Попробуем прекратить все эти распри, и попросим нового графа, рыцаря св. Ордена, присоединиться к нам, чтобы построить около Брода церковь и келью для священника, который мог бы охранять мост и молиться за упокоение душ усопших. Там мы схороним нашего возлюбленного Фриделя: пусть он будет первым хранителем мира; мы сами там же ляжем, когда настанет время. И да угаснет на всегда роковая вражда стольких поколений!
– В его крови! – вздохнул Эббо. – Ах, лучше б было в моей! Матушка, ты права. Место, на котором он пал, да будет свято! – там мы поставим дорогое его изображение, как охрану над Бродом.
Христина улыбнулась выражению удовольствия, хотя и грустного, озарившему черты Эббо Она села рядом с ним, и начала, от своего имени и имени сына, письмо к графу Шлангенвальду, предлагая ему, после взаимных обид, прекратить навсегда обоюдную вражду освящением земли, – предмета их долгих споров. Это было сухое и чопорное письмо, наполненное текстами, из Священного писания, бывшими тогда в употреблении; письмо это нисколько не выказывало глубокого сердечного чувства, но достигало своей цели. Эббо согласился подписать его, ровно и письмо, посылаемое с Морицем.
