— Дети лучше всех чувствуют человеческую доброту. Это не комплимент, а давно известная истина.
Не отпуская от себя девочку, ласково пристроившуюся на его коленях, Иванов заговорил, устремив на Машу очарованный взгляд:
— Все эти последние дни после кончины Дмитрия Михеевича я чувствовал в себе и вокруг себя какую-то беспросветную, щемящую пустоту. Я не знал, как и чем ее заполнить.
— Может, кем?
— Но где он, этот «кем»? И кто он?
— Может, «она»?
— Это еще лучше.
Наступила настороженная пауза. Маша понимала по глазам: он влюблен в нее, но первого шага не сделает. Догадывалась: ему мешает разница в возрасте. Он стыдится малейшего проявления чувств. Но выдавали очарованные глаза и тающий голос, полный любви и обожания. Тогда ей на память пришли есенинские строки:
…О любви слова не говорят,
О любви вздыхают лишь украдкой,
Да глаза, как яхонты, горят.
И она решилась первой сделать шаг:
— Я не гожусь? — устремила на него знойный взгляд.
Лицо ее пылало.
— Это мечта, о которой боязно подумать. Все последние три дня я ждал вашего звонка.
— И я ждала. А позвонить не решалась, зная ваше состояние. И все время думала о вас — на работе, дома, в дороге. Не поверите? — Голос ее тихий, нежный, взгляд тающий, томный.
— Верю и не верю. Мне кажется, это сон, и боюсь проснуться.
— Это явь. Чувство пустоты мне тоже знакомо. Одинокая и всеми забытая душа. А потом появились вы… и заполнили пустоту.
Невидимый барьер был сломан, и сломала его Маша. Теперь можно было разговаривать без недомолвок и намеков. И она продолжала расширять сделанный ею «прорыв»:
— Вы давно живете один. Извините за нескромный вопрос: и что, у вас в эти годы не было любовниц или любовницы?
Откровенный вопрос не смутил Иванова, он воспринял его как вполне естественный в доверительной беседе. И все же она заметила легкую растерянность на его замкнутом лице.
— Любовниц я не признаю, они не для меня, — ответил он и посмотрел на нее строго и упрямо. — У меня могла быть только возлюбленная.
— А разве это не одно и то же?
— Далеко не одно. Любовница — это нечто проходящее, несерьезное, вроде легкого флирта. Возлюбленная — это божество. Это неземное, небесное, предмет неугасимого обожания, очарования, преклонения.
— А оно возможно — «неугасимое», не в романах, а в жизни?
— Я убежден, что возможно. Хотя в жизни оно, к сожалению, встречается нечасто. Почему-то возлюбленные редки, как голубые бриллианты.
— У вас был голубой бриллиант?
— Не было и нет. К сожалению. Не повезло. Но я всю жизнь искал его. Впрочем, скорее мечтал, чем искал.
— Думаю, что вы неодиноки в этом смысле. — Легкий вздох обронила она. — Многие мечтают, ищут и не находят. Чаще всего стекляшки принимают за бриллианты.
— Если я правильно вас понял, вы тоже ищете голубой бриллиант?
— Ищу. — Влажные глаза ее доверчиво и тихо улыбнулись.
— Так, может… — он сделал паузу, устремив на нее слегка смущенный взгляд, — объединим усилия и будем искать вместе?
Она дружески и весело рассмеялась и потом, погасив смех, сказала серьезно:
— Я поддерживаю вашу идею. Мне она нравится. Итак — вместе на поиски голубого бриллианта.
Помолчав немного, он заговорил, как бы размышляя вслух:
— Почему я вас не встретил ну хотя бы лет десять тому назад?
Она понимала, что его гложет, и старалась развеять его сомнения.
— Вы все о возрасте своем, — сказала она. — Забудьте о нем — у вас прекрасный возраст. Вспомните Мазепу и Марию. Или семидесятипятилетнего Гёте и шестнадцатилетнюю Ульрику.
— Вы еще скажите, как один иранский крестьянин женился в четвертый раз, когда ему было сто тридцать три года, на столетней даме. У них было шесть детей и шестьдесят пять внуков. Все это аномалии из Книги Гиннесса, — с грустью вставил он.
Увлекшись разговорами, они ослабили внимание Настеньке, девочке это явно не понравилось, она начала капризничать, и Зорянкиным пришлось проститься с гостеприимным, милым хозяином.
Для Маши это была бессонная ночь — ночь раздумий, сомнений и грез. Мысленно она иронизировала над собой: «Втюрилась, как шестнадцатилетняя девчонка», и радовалась такому событию. На душе было просторно, легко и необычно, как никогда ново. Вспоминала моряка — Олега, сравнивала. Ничего похожего. Там было увлечение, зов плоти, своего рода любопытство. Но не было пожара души, безумства чувств, нахлынувших внезапно, как ураган. К Олегу даже нежности не было такой, какую она испытывала к Иванову. «Какой же ты прекрасный и желанный, мой Алеша, — мысленно произнесла она и прибавила: — Необыкновенный самородок. Ты достоин голубого бриллианта, и я буду им».
Так рассуждала Маша Зорянкина в ту бессонную ночь.
А «необыкновенный самородок», проводив Машу и Настеньку, метался по мастерской, обуреваемый вихрем приятных мыслей и всепроникающих чувств. Огромное, всепобеждающее чувство овладело им безраздельно и властно, и он всецело доверился этой стихии, покорно и безрассудно отдал себя ей с мыслью: будь что будет. Он полюбил Машу той вселенской любовью, о которой безнадежно мечтал.
