зачем? Скорей поэты монархией грешат, - категорично
возразил Ююкин. Он тоже бросал на Ларису нескромные
взгляды и быстро определил в поэте своего соперника.
- А я не о тебе, - отозвался Воронин. - Я о знаменитых
художниках, которые мечтают увековечить себя царскими
портретами и памятниками.
- Камешки в огород Глазунова и Клыкова, - сообразил
генерал. Сокрушенно рассудил: - Странно получается, оба
талантливые ребята, за Россию держатся, а никак не поймут,
что России не наследственный царь нужен, а умный
правитель. России нужен Сталин.
- Но Ельцин уже объявил себя царем, пока в шутку, -
сказал Воронин.
- Ельцин ублюдок, выродок, животное, без души и
совести, - раздраженно пророкотал Лукич. - Он подлее
510
Тамерлана, Наполеона и Гитлера вместе взятых... Да, подлее
и страшнее. Он загубил великую державу, оскотинил великий
народ. - Руками подавляющего меньшинства, - вставил депутат.
- А это кто такие, - стрельнул глазами в Ларису Ююкин.
- Те, кого до недавнего времени вслух не решались
называть.
- Чубайсы., березовские, лившицы? - лукаво
переспросил Ююкин.
- Ты очень сообразителен, Игорек: и Лившица не забыл,
- съязвил Воронин и, посмотрев печально на Ларису,
прибавил: - "Все будет хорошо, Русь будет великой, но как
трудно ждать и как трудно дождаться". Это сказал Александр
Блок. - Он и не дождался, - с грустью молвил Лукич. - И не
многие из здесь присутствующих дождутся.
- Артем дождется, - сказал я и взглядом указал на
скромно сидящего, безмолвного курсанта высшего
пограничного училища Артема Богородского - внука Лукича.
- Боюсь я, друзья-товарищи, что наш оптимизм ничем не
подкреплен. И я больше склоняюсь к пессимизму, - вздохнув с
грустинкой, сказал Лукич. - Будущее России мне видится в
сплошном кошмаре. Иногда... Русские, украинцы, белорусы, и
другие народы, населяющие российские просторы, исчезнут,
как нации. Из их осколков нынешние Чубайсы и гусинские
создадут совершенно новый конгломерат биомассы без
истории, без корней. И дадут ему имя - гой. И будет страна
Гойяния, не государство, а страна. Страна рабов, страна
господ. Рабы - гои, господа - евреи. Вот тогда они и не будут
протестовать против пятого пункта ни в паспорте, ни в анкете.
Они с гордостью будут писать в своих паспортах
национальность - еврей. Артем же Богородский в своем
паспорте напишет - гой, что будет означать недочеловек,
скотина, раб. Дело к этому идет. К сожалению, ни Артем, ни его
сверстники это не понимают. Вот так-то господа-товарищи.
Он опустил голову и мрачно уставился в стол. Мы
молчали. Никто не решался ни возразить, ни поддержать.
Какая-то зловещая тишина опрокинулась на нас и словно
парализовала, лишив дара речи.
Мы были все единомышленники, друзья Лукича,
поклонники его большого таланта. Мы уважали его, как
патриота и гражданина, за его прямоту и честность. Мы
511
спорили по частностям, дружески подтрунивали над
товарищами. Лукич говорил:
- Друзья мои, я хочу что б о каждом из вас потомки могли
сказать словами Шекспира: "Он человеком был, человек во
всем".Попросили Виталия почитать стихи. И он читал. Сначала
патриотические, разящие, как меч, о распятой и опозоренной
России, читал с болью, с надрывом. Они звучали как набатный
колокол, волновали до слез, до спазм в горле. Наши восторги
его воодушевляли и поднимали. Пили тост за его творчество. А
он разрумяненный, возбужденный прибирал падающие на
крутой лоб пряди седых волос, прочно овладел аудиторией и
уже не мог остановиться.
- Отдохнем от политики, перейдем на лирику, - весело
сказал Виталий и проникновенно посмотрел на Ларису.
- Я прочту вам два лирических стихотворения. Одно
давнишнее, еще в советские годы написанное, и совсем новое,
не опубликованное.
И удивительно: эти стихи в его исполнении звучали как-то
непривычно, однотонно - певуче и мягко, словно ласкали. И я
понял: он читает их для Ларисы, которая ему приглянулась. Он
хотел ей нравиться, хотел обратить на себя ее внимание.
Самоуверенный и самовлюбленный, он считал себя
неотразимым сердцеедом перед чарами и поэзией которого ни
одна интеллектуальная девица не устоит. По этому поводу я
иронизировал: "Ты не прав, Виталий, интеллектуалки более
устойчивы, чем дуры". Он не обижался. Ларису он считал
интеллектуалкой, хоть и познакомился с ней только вчера в
театре. На Ларису "клал глаз" и думский депутат, который
старался выдать себя за важную государственную персону.
Лариса сидела между депутатом и Ююкиным, за которым
неустанно бдила Настя, и потому художник вел себя довольно
скромно, оставив свою соседку на присмотр думца, который ни
на минуту не оставлял пустым ее фужер и все чокался о него
