ней. По ночам, страдая бессонницей, я мысленно перебирал
все наши встречи. В памяти всплывали уже неповторимые
эпизоды и картины. Домой ей не звонил, она не велела, потому
что трубку всегда брал муж. Меня охватило чувство
одиночества. Мне хотелось крикнуть ей строки из бунинского
стихотворения: "Мне крикнуть хотелось вослед: "Воротись, я
сроднился с тобой!" но у женщины прошлого нет: разлюбила -
и стал ей чужой". Меня даже подмывало послать ей письмо,
составленное из есенинского "Письма к женщине": "Простите
мне... Я знаю, вы не та - живете вы с серьезным, умным
мужем; что не нужна вам наша маета, и сам я вам ни капельки
не нужен". Я зацепился за слово "не та". А какая? И почему не
та, которую я знал и обожествлял десять с лишним лет, а
другая? И когда же она стала другой? И тогда я стал
выискивать ее слабости и недостатки, пытался посмотреть на
нее другими глазами, сняв розовые очки. И увидел то, чего
раньше не замечал, ослепленный безумной любовью. Нет,
никаких пороков или изъянов в ней я не находил, - так,
отдельные неприятные черточки и штрихи, от которых никто не
застрахован. Но раньше я их не видел. В моих глазах она по-
прежнему оставалась прекрасной, и осуждать ее у меня не
было причин. Да, меня иногда огорчало, что она не проявляла
особого интереса к моей профессии, к нашей театральной
артисунческой жизни и смотрела на нее с недобрым
предубеждением. Но я тоже не интересовался ее служебными
делами, а если и слушал иногда ее рассказ, то больше из
приличия, чтоб не обидеть ее. Если верить Бунину - разлюбила
и стал ей чужой. Я не хотел этому верить. Я понимаю, вечная
любовь - редкость, с этим приходится мириться. Она
разлюбила, но я продолжал любить. Я с нетерпением ждал
439
того дня, когда мы отправимся в турне по Волге, и день этот
приближался, а она не давала о себе знать. Я волновался и
позвонил ей домой. Она сама подошла к телефону и на мой
вопрос о путешествии ответила: "Извини, я не смогу составить
тебе компанию". Я сказал: "Давай встретимся, объяснишь?"
"Сейчас не могу. Как-нибудь потом". Я чувствовал холод в ее
голосе и это коварное "как-нибудь" и понял: все кончено, я
потерял ее. Нет, хуже: я чувствовал себя так, словно меня
обокрали, душу из меня вынули. Образовалась пустота. Вот и
весь мой сказ.
Наступила долгая, глухая пауза. Нарушил ее Ююкин. Он
был искренне огорчен и растерян:
- И как все это понимать? Выходит вы, Лукич, не едете?
- Это почему я не еду? Напротив, я непременно поплыву.
Вот только не хотелось бы терять ее билет. Может из вас кто
пожелает? Иван или Виталий?
- Я - пас, у меня весь месяц, да и все лето расписано, -
сказал Воронин.
- Ну что, Иван? - обратился ко мне Богородский. -
Вспомним дни былые, нашу молодость. Поедем по
изведанному однажды маршруту?
Это было лет пятнадцать, а может и больше тому назад.
Мы с Богородским уже плыли на теплоходе до Астрахани, а
возвращались в Москву на самолете. Приятное было
путешествие, оно вызвало добрые воспоминания, и я сказал:
- Подумаю.
- А чего думать? Плывем. Может найдешь материал для
нового романа.
- Тебе просто: ты свободная птица. А у меня семейные
дела, проблемы, заботы.
- У всех проблемы и заботы...
Из Химкинского порта мы отчалили утром в середине
июня. День обещал быть жарким, солнечным и тихим. На
высоком, чистом небе от горизонта до горизонта ни единого
облачка. Над спокойной водой, отражавшей небесную синь, в
легком мареве струились и безмятежно трепетали жаркие
солнечные лучи. Вокруг в небе и на земле простиралась
благостная ширь и умиротворение, что уже само по себе
создавало особый душевный настрой, - этакого сплава грусти
и свободы. Справа по борту зеленели заливные луга, на
которых паслись две коровы с теленком и несколько
остриженных овец, слева на косогоре, усыпанном золотистыми
одуванчиками, горбились с полдюжины убогих строений.
440
Казалось, они медленно плывут в противоположную нашему
курсу сторону. Ни одной живой человеческой души не было
видно ни справа, ни слева. Мы с Лукичом, стояли у правого
борта и, опершись на перила, созерцали зеленый простор.
Пассажиров на палубе было не много. Они, так же как и мы,
стояли по бортам, наслаждаясь природой. От воды исходила
приятная свежесть, перемешанная с молодой зеленью земли.
Словом, воздух был чист и прозрачен, как сказал Тургенев, и я
решил поблагодарить Лукича:
- Спасибо тебе, друг, что ты настоял и вытащил меня на
этот простор. Здесь вольготно дышится и глаз радует. Я
доволен.
- Еще бы! Ты бы сказал: нет худа без добра. - Он
вздохнул и взглянул на меня пристально и вопросительно.
Взгляд его светился тоской.
- Я не понял, растолкуй: для кого худо и для кого добро?
