и человеке положительном по всем статьям. На Алексея
Петровича, который с некоторой долей иронии и любопытства
рассматривал приготовленный ему хомут, Тамара
Афанасьевна произвела приятное впечатление. Ниже
среднего роста, пепельноволосая блондинка с постоянной
доверчивой улыбкой на круглом, мелком здоровом лице,
сохранившем естественный румянец, она напоминала
общительную воспитательницу детского сада. В светло
голубых притягивающих глазах ее сияло мечтательное счастье
и готовность быть полезной людям. Маленький рот ее с резко
очерченными и слегка накрашенными губами постоянно
обнажал мелкие жемчужины зубов. Пушистый пепел волос
придавал ей беззаботную легкость и беспечность. И это
86
впечатление усиливал птичий щебечущий голосок, теплый,
ласкающий, как дуновение июльского ветра. И все это
выглядело естественно, без нарочитости и манерничания. Да и
одета она скромно, хотя и элегантно: серый костюм - пиджак и
юбка - хорошо вырисовывал ее еще не полную, но склонную к
полноте фигуру. Маленькие уши украшали две капельки
солнечного янтаря. Такая же капелька нанизывала
единственное колечко.
Вместе с генеральшей Тамара Афанасьевна побывала
на выставке и сделала Иванову комплимент, впрочем,
довольно тактично, без восклицательных восторгов. Ей
искренне понравилась "Первая любовь", но, пожалуй еще
больше понравился сам автор, о котором она потом сказала
супруге Дмитрия Михеевича: "Он какой-то святой". Слова эти
генеральша передала генералу, а Якубенко не замедлил
передать их "святому", который в ответ весело и раскатисто
расхохотался. Он не чувствовал в себе никакой святости, не
понимал, что именно имела в виду Тамара Афанасьевна,
назвав его "святым человеком"?
Пили шампанское и коньяк: у генерала были
доперестроечные запасы. С закуской обстояло поскромней:
провожали полуголодный год, встречали голодный.
Рассказывали анекдоты и пели песни - русские народные,
фронтовые. Тамара Афанасьевна обладала приятным
голосом. Пела украинские "выйди коханая працей изморена
хоть на хвилиночку в гай", "Ихав казак на вийноньку". Супруги
Якубенко помогали. Иванов слушал. Он любил песни, они
всегда жили в его душе, даже иногда в мастерской напевал
сам себе, а в компаниях стеснялся. Хоть и голосом, и слухом
не был обделен. Он наблюдал за Тамарой Афанасьевной, как
она поет, и считал, что в песне раскрывается душа человека, и
заключал: душа врачихи добрая, открытая, характер
покладистый, бесхитростный и общительный. С такой,
наверное, легко. Даже не веселая песня в ее исполнении
звучала весело и задорно: "Ридна мати моя, ты ночей не
доспала, ты водыла мене на зори в край села..."
В час ночи гости простились с хозяевами, отказавшись
смотреть новогоднюю телебесовщину, и вместе вышли на
безморозный пустынный Кутузовский проспект, по которому
пробегали редкие такси и еще более редкие частники,
решившие подзаработать в новогоднюю ночь. Именно
частника и удалось им поймать. За сотню деревянных рублей
он отвез их по домам. В машине они тягостно молчали,
87
разговор почему-то не клеился. Впрочем, Тамара Афанасьевна
изъявила робкое желание посмотреть портрет Дмитрия
Михеевича, на что Иванов ответил, что в гипсе смотреть его не
интересно, что надо было раньше, когда он был еще в глине,
что глина - жизнь, гипс - смерть, а мрамор - бессмертие, а
потому надо теперь ждать, когда он переведет из гипса в
мрамор, а возможно, и в бронзу: вопрос еще не решен.
У подъезда ее дома Тамара Афанасьевна не спешила
отпускать его руку, спрашивала, сверкая веселой дружеской
улыбкой:
- Так когда же вы обессмертите Дмитрия Михеевича?
- То есть? - не сразу сообразил Иванов, все еще не
отпуская ее руку.
- Вы сказали: мрамор и бронза - бессмертие...
- Ах, да-да, - смущенно пробормотал он, поняв ее намек.
- Дмитрий Михеевич обещал доставить мне блок диабаза. Где-
то у него есть на примете, в воинском гарнизоне.
- А что это такое - диабаз?
- Камень. Черный гранит. Очень трудный в обработке.
Твердый орешек. Но у него есть свои достоинства: в полировке
- он черный, а в насечке - серый, даже голубоватый.
Получается как бы два цвета. Представляете: лицо черное, а
волосы седые. Или наоборот: черные волосы и светлое лицо.
Но я еще не решил, возможно, отольем в бронзе или в другом
металле.
Он вспомнил, как Якубенко шептал ему, когда женщины
удалились на кухню: "Ну как Тамара? Правда - прелесть? Ты
пригласи ее в мастерскую". Иванов не пригласил. Придя домой
в начале третьего часа, он разделся и лег в постель, погасив
свет. Думал, что сразу заснет. Но сон внезапно улетучился.
Одолевали неторопливые, ровные и совсем не навязчивые
