Назвали ж вы девичий портрет "Первой любовью". Кстати, где
он? Я хотела еще раз посмотреть, но выставка закрылась. Он
у вас? Ну, эта "Первая любовь"?
Неожиданный вопрос смутил Алексея Петровича.
- Продал, - вздохнул он, и невинная улыбка заиграла на
все еще розовом от возбуждения лице. Он испытывал
неподдельную и необъяснимую радость от встречи. Повторил:
- Иностранцу продал, за доллары.
- Продали первую любовь? - с деланным удивлением
переспросила Маша, но в голосе ее не было осуждения,
только в больших блестящих глазах играл лукавый огонек.
Иванов понимал, что подразумевается не название
скульптуры, а первая любовь без всяких кавычек и как в
оправдание и тоже с дружеской улыбкой прибавил: - Да ведь и
мою первую любовь предали. Так что получилось "око за око".
В жизни так устроено: как аукнется, так и откликнется. - Он
ждал, что Маша поинтересуется, в какую страну уплыл портрет
ее матери и за какую цену. Но Маша не спросила. С большим
интересом она продолжала разглядывать другие работы,
мысленно повторяя: "Все женщины, женщины, все
обнаженные и прекрасные. И никакой пошлости, все изящно,
целомудренно". Ей нравилось. Она вспомнила слова матери,
делившейся впечатлением от работ Иванова: "Одни женщины
и все голые. Странный какой-то он, Алексей: помешался на
голых бабах. Ненормальный". В словах Ларисы Матвеевны
звучало определенное осуждение. Маша была иного мнения и
о самом скульпторе, и о его работах: ей все нравилось, более
того, она искренне восторгалась, хотя и пыталась сдерживать
свой восторг. Вообще по своему характеру внешне она была
сдержанна и не выплескивала наружу свои эмоции по поводу и
тем более без повода, и ее душевное состояние выдавали
лишь чувственные резко очерченные губы да живительный
свет ее блестящих глаз.
- У вас тут настоящий музей, - сказала Маша, одарив
Иванова мимолетной улыбкой. - И все это богатство спрятано
от людей. Жаль. А мне повезло, я увидела настоящее
искусство, катакомбное, если можно так выразиться. Я
слышала, что существует какая-то "катакомбная" церковь?
- Обыкновенная авантюра раскольников, что-то вроде
"неодиссидентов", - с убежденностью профессионала
134
небрежно сказал Иванов. Его ответ насторожил и заинтриговал
Машу. - Вы верующий? - спросила она невозмутимым тихим
голосом.
- Крещеный, - задумчиво произнес он. - Вы это имели в
виду? - Нет, конечно, крестят родители, еще не ведая, кем
будет их чадо, когда вырастет - верующим или безбожником, -
не повышая голоса продолжала Маша. - Мои родители не
крестили меня, опасаясь неприятностей от партийных властей.
Но я сама крестилась пять лет тому назад в самом начале
этой дурацкой перестройки. И дочь свою крестила.
- Вы находите перестройку дурацкой?
- А вы не находите? - переспросила Маша.
- Я считаю ее преступной. А ее лидеров
государственными преступниками, уголовниками.
- Я с вами согласна. Но откуда у вас такое
категорическое мышление о "катакомбной" церкви?
Иванов не спешил с ответом, и Маша прибавила:
- Дело в том, что наша газета писала о ней сочувственно
и даже в защиту ее. Я, конечно, не компетентна в делах
церковных, я рядовая верующая.
- Среди моих немногих друзей и приятелей, - начал
Алексей Петрович, глядя на Машу проницательным страстным
взглядом, - есть епископ, человек в высшей степени
порядочный и честный, широко эрудированный,
заслуживающий доверия и уважения. Он бывает у меня здесь,
мы беседуем по разным вопросам бытия, в том числе и о
положении в русской православной церкви. Как-нибудь я вас
познакомлю - если вы пожелаете?
- Для моей профессии полезно всякое новое знакомство,
тем более с высшим духовным лицом. Я же вам сказала, что я
"молодая" верующая. Теперь я поняла, что мой вопрос о
вашей вере был излишним. Я права? - Она смотрела на него с
кротким смиренным любопытством. Он любовался ее нежным,
овальным, матовой бледности лицом, с которого исчез
взволнованный румянец, бездонными загадочными глазами, ее
элегантным нарядом. И его подмывала вот так
непосредственно высказать ей свое восхищение. А она ждала
от него ответа на свой вопрос о вере, чуткая, нежная и,
казалось, понимала его очарованный взгляд.
- Тут надо уточнить, что мы имеем в виду под верой, -
начал он мягким глуховатым голосом и деликатно отвел от нее
135
недвусмысленный взгляд. - Я знаком с Евангелием и считаю
эту священную книгу кладезем человеческой мудрости. Не все
поучения апостолов равноценны. А вообще - это кодекс бытия
человеческого.
"Говорит словами своего друга епископа", - почему-то
решила Маша и спросила:
- А вопрос о Боге, о бессмертии души?
Он посмотрел на нее с благоговением, и добрая
душевная улыбка затрепетала в его аккуратно постриженных
темно-каштановых усах.
- Видите ли, Машенька. - ласкательное слово случайно,
