Прощание с Москвой наметили в ресторане «Савойя». Был заказан отдельный столик на двоих, сервированный изысканными блюдами. Но к удивлению Любочки, Евгений почти не дотрагивался до любимых яств и выпил только один фужер шампанского, был напряжен и сосредоточен, с подозрительностью осматривал присутствующих в зале и, не дожидаясь горячего блюда, решил уходить, подгоняемый чувством неуверенности и обуявшего его страха. На лестничной площадке Любочка не могла найти свои ключи от квартиры, и Евгению пришлось открывать своими. Потеря ключей огорчила Любочку.
– Ну где я их могла «посеять»? Как это могло случиться? – досадовала Любочка, мысленно соображая, когда и как она могла обронить ключи.
Но не столько ключи, сколько состояние Евгения ее беспокоило. Черт с ними с ключами, родителям она оставит ключи Евгения. А вот что с ним, что творится в его душе? А то, что творится там неладное, она догадывалась по его поведению. Дома он спросил, нет ли у нее коньяка и чего-нибудь «пожевать». В холодильнике наелось и то и другое. «Но почему же он в ресторане не стал „жевать“ и не заказал коньяка?» – недоумевала Люба, вслух же произнести этот вопрос не решилась, Она поставила на стол икру, начатую бутылку коньяка и одну хрустальную рюмку.
– Почему одну? А ты что, не хочешь разделить со мной? – Он указал глазами на коньяк.
– С превеликой радостью, – ответила Люба, и розовое лицо ее засияло счастьем. Изо всех сил она старалась угождать любимому, а она действительно любила Евгения пылкой, страстной любовью и готова была исполнить все его желания и прихоти, особенно в эти, как она считала, решающие для них дни. У них было по два заграничных паспорта – на настоящие и вымышленные имена. Евгений все предусмотрел, и тем не менее тревога и сомнения напирали на него со всех сторон. В фальшивых паспортах они значились как супруги, и теперь, наполнив рюмки коньяком, он сказал, не вставая из-за стола:
– Я хочу выпить за здоровье и удачу молодых – Людмилы и Павла Петровых. – Так они значились в фальшивых паспортах.
Опорожнив рюмку, новонареченная Людмила бросилась к новоиспеченному Павлу Петрову и страстным поцелуем опечатала уста новобрачного. Она была слишком возбуждена, как наэлектризованная; казалось, прикоснись к ней, и ударят искры.
– У нас сегодня будет брачная ночь, – сияя от счастья, лепетала Любочка-Людмила. – Да, милый? Ты хочешь брачную ночь?
В ответ Евгений снова наполнил рюмки и, вымученно улыбнувшись, сказал:
– Давай за брачную ночь.
Безумной ночи, которую замышляла Люба, не получилось: Евгений был пассивен, словно отрешенный от земных наслаждений. Исцелованный весь с головы до ног, он оставался безучастным, как бы отсутствующим, и никакие ухищрения Любочки и ее безумный пламень не в состоянии были его зажечь. Наконец успокоившись и приутомившись, она спросила:
– На Кипре мы обвенчаемся? Я хочу венчаться.
– А ты крещеная? – почему-то спросил Евгений.
– Конечно, – решительно подтвердила Любочка и уточнила: – В позапрошлом году отец Артемий меня крестил.
– Почему так поздно? Ты верующая?
– Раньше я как-то была безразлична к религии. Меня она не интересовала. В церковь заходила всего дважды и то из любопытства. А теперь, когда многие обратились к религии…
– И ты за компанию, поскольку это модно.
– Ну, не совсем так. А разве ты?..
– И я такой же, как все или многие, вроде тебя, – откровенно признался Евгений и прибавил: – Мы гоняемся за модой, это инстинкт стадности.
В комнате было душно, они лежали обнаженными, изморенными. Люба – в состоянии блаженства, Евгений – в отрешенности и усталости. Его разморило. Он лениво выталкивал из себя вялые слова, не очень заботясь об их смысле. А она ластилась к нему набалованной кошечкой и сладко мурлыкала:
– Женечка, любимый, ты веришь в судьбу? – И не дожидаясь ответа, продолжала: – Наша встреча – это судьба, самим Богом назначенная. Мы созданы друг для друга. Ты не находишь? У нас много общего, в характерах, даже во внешности.
Он не находил, но фразу эту где-то слышал или читал. «Наверно, все влюбленные так говорят, – размышлял он. – Она влюблена по уши. А я? Не знаю. Во всяком случае она меня устраивает, с ней хорошо. И не только в постели. Тут она кудесница, не то что… Наташа или… Таня».
Имя последней горечью царапнуло по сердцу. Он не хотел себе признаться, что Таня была единственная и неповторимая, он не мог отрицать ее целомудрие, неподкупную честность, женское обаяние и светлый, природный ум. Люба тоже умна, скорее хитра и расчетлива, в этом ей не откажешь. Но какие же они разные, не похожие. «Таня, она… – он не находил слов, чтобы определить ее сущность и, не найдя нужных, решил: – она не от мира сего. И я виноват перед ней. Не понял, не оценил. Но что теперь об этом… Как говорят на Востоке: „О прошлом не жалей, грядущего не бойся“. А он не столько жалел о прошлом, сколько боялся грядущего. Ныла душа, он старался не думать о Тане, а Люба спрашивала:
– О чем ты, милый, думаешь?
– Так, о разном, о жизни, о судьбе, о человеческой трагедии… О Егорке, бедном мальчике.
