Она не ожидала такого ответа, хотя в мыслях в последние дни и в бессонные ночи иногда тайком думала об этом. Лицо ее вспыхнуло, густые длинные ресницы смущенно затрепетали. Она растерянно молчала, и ее молчание приводило его в уныние. Наконец она спросила очень дружелюбно и тепло:
– А вы уверены… в выборе? Мы так мало знакомы. Вы уверены, что я могу вам принести счастье, которого вы заслуживаете? Не скрою, вы мне нравитесь, даже больше, – призналась она очень спокойно. Таня ждала такого объяснения, она видела, что он неравнодушен к ней и, пожалуй, по-настоящему влюблен.
– А я вас люблю, как никого в жизни не любил, – глухо, проникновенно прошептал он. – Вы моя единственная мечта и надежда. У нас много общего во взглядах, вкусах…
– Вы хотите сказать «родство душ»?
– Именно это, – с жаром подтвердил Силин.
– Для полного счастья, пожалуй, маловато.
– А что по-вашему, Татьяна Васильевна, нужно для полного счастья?
– Зовите меня просто Таней.
– Хорошо, очень рад. Ну тогда и вы меня без Харитоновича.
– Не сразу, постепенно привыкну.
– Вы не ответили на мой вопрос, – напомнил он, сдерживая волнение. Она это видела и думала: «Боже мой, такой сильный, основательный, на вид даже суровый, он дрожит, как влюбленный юноша».
– Для полного счастья нужно не так уж много: любить и быть любимой, – ответила она, сверкнув горящими глазами, и продолжала: – Все остальное – достаток, тряпки, дачи, машины – они вторичны и без взаимной любви ничего не стоят. Поверьте, я убедилась в этом на собственном опыте.
Силин слушал ее с замиранием сердца и пытался в ее словах найти ответ на волнующий его главный вопрос: а любит ли она его? Спросить напрямую не решался, однако помнил ее слова: «Вы мне нравитесь, даже больше». Что означает это «больше»? Во всяком случае, оно обнадеживало.
Телефонный звонок прервал их такую важную, волнующую беседу. Звонил Василий Иванович.
– Здравствуй, Танюша. Ты дома? А я из автомата, от ВДНХ. На митинге был. Хочу к тебе подойти. Иду. Тебе ничего не надо из продуктов? По пути могу захватить.
Холодильник у Тани был полон.
– Сейчас придет отец. Он с митинга. Расскажет. Он у меня активно политизирован, ни одного патриотического митинга не пропускает, – пояснила Таня. – Думаю, вы найдете с ним общий язык. Правда, он резковат, придерживается крайних взглядов и неисправимый сталинист. Заочно он вас знает: я ему рассказывала. – Таня давно хотела познакомить Силина с отцом и теперь была рада случаю. Она говорила ему и о суде, и о ранении Силина.
– Ничего, поладим, – сказал Силин и подумал, как Василий Иванович посмотрит на их отношения с Таней: обычно родители в этом деле придирчивы и ревнивы.
Таня поставила прибор для отца и водку: шампанским Василий Иванович пренебрегал.
Прошло не больше десяти минут, как появился собственной персоной отставной полковник милиции. Он был слегка возбужден то ли от митинга, то ли от быстрой десятиминутной ходьбы.
– Папа, у меня гость, – предупредила его еще в прихожей Таня, а когда Василий Иванович вошел в гостиную, представила: – Знакомьтесь – Константин Харитонович Силин, мой большой друг, судья и, можно сказать, именинник: мы сегодня сняли повязку с его раны. И вот по этому поводу решили… – Она не закончила фразу, улыбнулась.
И Силин и полковник обратили внимание на ее слова: не просто «друг», а «большой друг».
– По рассказам Тани я вас именно таким и представлял, – сказал полковник весело и приподнято. – Значит, рана залечена и вы снова в строю.
– Выходит, так.
Василий Иванович налил себе полную рюмку водки и, не садясь за стол, стоя произнес:
– За ваше исцеление, за знакомство! – Он отпил половину, поставил рюмку на стол, торопливо прожевал кусочек ветчины и продолжал: – Я сейчас был на митинге. Сегодня целых три митинга: профсоюзы собрали беспартийных, коммунистов – Зюганов и «Трудовая Москва» Анпилова. Это все на одной площади, но с разными трибунами и с разными лозунгами. А на Лубянке митинговали демократические отбросы, или «выбросы», как они себя называют, разные «мемориалы». Одним словом, произраильско-проамериканская шваль, типа Новодворской. Кстати, народишку у них не густо, как впрочем и у профсоюзов. Они же, наши профсоюзы, всегда были лакеями при властях. Так и сохранили за собой эту должность. И вот это меня удивляет и возмущает: народ нищенствует, заводы закрываются, безработица, а они, видите ли, вне политики, как бараны идут за своими продажными лидерами. – Он говорил приподнято, возбужденно, ему хотелось излить свою душу тому, кто его понимал, хотя он мог и поспорить. Он взял бутылку шампанского, налил в фужер Силину, плеснул немного Тане, чокнулся – за Россию, за Советский Союз. – Силин одобрительно кивнул и сделал два глотка, а Василий Иванович, захватив инициативу, продолжил: – Самая мощная демонстрация была у коммунистов и по численности, и по содержанию.
– Это у кого же: у Анпилова или Зюганова? – уточнил Силин, хотя и догадывался, кого имеет в виду полковник.
