Обычно Лукич был равнодушен к спиртному, пил только хорошие вина, да и то понемногу: сделает один глоток и отставит бокал в сторону. Водку и даже коньяк он решительно отвергал. Но сегодня я его не узнавал, – он явно был в ударе, изменив своей привычке. Первый бокал демонстративно осушил до дна одним махом , и, похвалив вино (а это была ходовая «Монастырская изба»), попросил налить ему еще. Предложил тост за одаренного мастера – дважды повторив эти слова – Игоря Ююкина и снова выпил до дна. Он быстро хмелел, – это видно было по необычному блеску глаз и порозовевшему лицу. И как водится в наше сатанинское время, мы опять заговорили о неслыханных доселе преступлениях, творимых ельцинскими реформаторами, о море лицемерия и лжи, захлестнувшим Россию. И Лукич откликнулся монологом горьковского Сатина:
– «Ложь – религия рабов и хозяев. Правда – Бог свободного человека. Кто слаб душой и кто живет чужими соками, тем ложь нужна. Одних она поддерживает, другие прикрываются ею».
Произнеся эти вещие слова с артистическим блеском, он весь преобразился, помолодел. А Ююкин захлопал в ладоши и попросил:
– Пожалуйста, Лукич, прочтите еще что-нибудь. Это же здорово, как будто о нашем времени. – Он смешно, по-детски таращил глаза на Богородского.
– Классика не стареет, – заметил Воронин и прибавил: – То-то на Горького набросились нынешние демократы. Он им – кость в горле. – Виталий отличался категоричностью в суждениях, как все вспыльчивые натуры.
– Зло расползлось по всей России, зло оказалось сильней добра, потому что добро не умеет себя защищать, – заговорил Ююкин, – добро оно добренькое, оно гуманное.
Лукич посмотрел на художника с иронической ухмылкой, затем поднялся, выпрямился, высокий, элегантный, обвел нас пристальным взглядом, устремил глаза в дальний угол и заговорил театрально:
– «Достопочтенные двуногие. Когда вы говорите, что за зло следует оплачивать добром, – вы ошибаетесь… За зло всегда платите сторицею зла! Будьте жестоко щедры, вознаграждая ближнего за зло его вам! Если он, когда вы просили хлеба, дал камень вам, – опрокиньте гору на голову его».
Голос Лукича, чистый, мягкий, звучал молодо и грозно. И опять Ююкин не скрывал своего восхищения:
– Необыкновенно! Сила и красота. Откуда это?
– Тетерев. Из «Мещан», – поспешил поэт проявить свою осведомленность в литературе. Его открытый нетерпеливый взгляд и твердый, чисто выбритый подбородок нацелены на художника.
– Только вот вопрос, – продолжал оживленно Ююкин, – как же совместить эти слова с Библией: возлюби врага своего, подставь другое ухо? Растолкуйте, Лукич.
– А ты точно следуешь евангельским заветам? – иронически уставился на художника Богородский, приподняв густую жесткую бровь.
– Стараюсь, – с ужимкой ответил Ююкин.
– И десять Божьих заповедей помнишь? И приемлешь?
– Приемлю. А то как же? Я верующий.
– А как насчет прелюбодейства? – напирал Лукич. – Тут мне кажется у тебя нестыковка.
– Почему нестыковка? – Ююкин сделал невинную позу. – Там как говорится: не пожелай жену ближнего своего. А о дальней ничего не сказано, значит можно. А если она пожелает меня, то и греха нет. Напротив, я иду на помощь жаждущим и страждущим.
– Хитер ты, Игорек, прямо альтруист. И многих ты облагодетельствовал? – не унимался Богородский.
– Да и у вас, Лукич, было много романов, – парировал Ююкин, озорно сверкая маленькими острыми глазками.
– Романов… – пророкотал Богородский и плотнее устроился в кресле. Похоже его устраивал переход от политики на амурную тему. – Роман – это роман. А любовь – это любовь – чувство священное и неприкосновенное. Любовь – это талант, и он не каждому человеку дается Всевышним. У тебя талант живописца, у Виталия – поэта, у Ивана – прозаика. А дал ли Господь вам талант любви? Вот вопрос! По крайней мере, тебя, Игорек, он обделил, не удостоил, потому ты и принимаешь обычный, часто пошлый, роман за любовь.
