– Пожалуй, – благоговейно произнесла она. За скромной трапезой внимание Маши и Алексея Петровича было приковано к Настеньке, к ее неожиданным вопросам и поступкам. Девочка сразу воспылала симпатией к Алексею Петровичу, – очевидно, чувство матери передалось ей, – она шла к нему на руки, трогала его бороду и без умолку щебетала. Маша с умилением смотрела на дочь и Алексея Петровича. Лицо ее, освещенное яркими глазами, казалось прозрачным и кротким. Негромко и томно сказала:
– Дети лучше всех чувствуют человеческую доброту. Это не комплимент, а давно известная истина.
Не отпуская от себя девочку, ласково пристроившуюся на его коленях, Иванов заговорил, устремив на Машу очарованный взгляд:
– Все эти последние дни после кончины Дмитрия Михеевича я чувствовал в себе и вокруг себя какую-то беспросветную, щемящую пустоту. Я не знал, как и чем ее заполнить.
– Может, кем?
– Но где он, этот «кем»? И кто он?
– Может, «она»?
– Это еще лучше.
Наступила настороженная пауза. Маша понимала по глазам: он влюблен в нее, но первого шага не сделает. Догадывалась: ему мешает разница в возрасте. Он стыдится малейшего проявления чувств. Но выдавали очарованные глаза и тающий голос, полный любви и обожания. Тогда ей на память пришли есенинские строки:
…О любви слова не говорят,
О любви вздыхают лишь украдкой,
Да глаза, как яхонты, горят.
И она решилась первой сделать шаг:
– Я не гожусь? – устремила на него знойный взгляд.
Лицо ее пылало.
– Это мечта, о которой боязно подумать. Все последние три дня я ждал вашего звонка.
– И я ждала. А позвонить не решалась, зная ваше состояние. И все время думала о вас – на работе, дома, в дороге. Не поверите? – Голос ее тихий, нежный, взгляд тающий, томный.
– Верю и не верю. Мне кажется, это сон, и боюсь проснуться.
– Это явь. Чувство пустоты мне тоже знакомо. Одинокая и всеми забытая душа. А потом появились вы… и заполнили пустоту.
Невидимый барьер был сломан, и сломала его Маша. Теперь можно было разговаривать без недомолвок и намеков. И она продолжала расширять сделанный ею «прорыв»:
– Вы давно живете один. Извините за нескромный вопрос: и что, у вас в эти годы не было любовниц или любовницы?
Откровенный вопрос не смутил Иванова, он воспринял его как вполне естественный в доверительной беседе. И все же она заметила легкую растерянность на его замкнутом лице.
– Любовниц я не признаю, они не для меня, – ответил он и посмотрел на нее строго и упрямо. – У меня могла быть только возлюбленная.
– А разве это не одно и то же?
– Далеко не одно. Любовница – это нечто проходящее, несерьезное, вроде легкого флирта. Возлюбленная – это божество. Это неземное, небесное, предмет неугасимого обожания, очарования, преклонения.
– А оно возможно – «неугасимое», не в романах, а в жизни?
– Я убежден, что возможно. Хотя в жизни оно, к сожалению, встречается нечасто. Почему-то возлюбленные редки, как голубые бриллианты.
– У вас был голубой бриллиант?
– Не было и нет. К сожалению. Не повезло. Но я всю жизнь искал его. Впрочем, скорее мечтал, чем искал.
– Думаю, что вы неодиноки в этом смысле. – Легкий вздох обронила она. – Многие мечтают, ищут и не находят. Чаще всего стекляшки принимают за бриллианты.
– Если я правильно вас понял, вы тоже ищете голубой бриллиант?
– Ищу. – Влажные глаза ее доверчиво и тихо улыбнулись.
– Так, может… – он сделал паузу, устремив на нее слегка смущенный взгляд, – объединим усилия и будем искать вместе?
Она дружески и весело рассмеялась и потом, погасив смех, сказала серьезно:
– Я поддерживаю вашу идею. Мне она нравится. Итак – вместе на поиски голубого бриллианта.
Помолчав немного, он заговорил, как бы размышляя вслух:
– Почему я вас не встретил ну хотя бы лет десять тому назад?
Она понимала, что его гложет, и старалась развеять его сомнения.
– Вы все о возрасте своем, – сказала она. – Забудьте о нем – у вас прекрасный возраст. Вспомните Мазепу и Марию. Или семидесятипятилетнего Гёте и шестнадцатилетнюю Ульрику.
– Вы еще скажите, как один иранский крестьянин женился в четвертый раз, когда ему было сто тридцать три года, на столетней даме. У них было шесть детей и шестьдесят пять внуков. Все это аномалии из Книги Гиннесса, – с грустью вставил он.
Увлекшись разговорами, они ослабили внимание Настеньке, девочке это явно не понравилось, она начала капризничать, и Зорянкиным пришлось проститься с гостеприимным, милым хозяином.
Для Маши это была бессонная ночь – ночь раздумий, сомнений и грез. Мысленно она иронизировала над собой: «Втюрилась, как шестнадцатилетняя девчонка», и радовалась такому событию. На душе было просторно, легко и необычно, как никогда ново. Вспоминала моряка – Олега, сравнивала. Ничего похожего. Там было увлечение, зов плоти, своего рода любопытство. Но не было пожара души, безумства чувств, нахлынувших внезапно, как ураган. К Олегу даже нежности не было такой, какую она испытывала к Иванову. «Какой же ты прекрасный и желанный, мой Алеша, – мысленно произнесла она и прибавила: – Необыкновенный самородок. Ты достоин голубого бриллианта, и я буду им».
Так рассуждала Маша Зорянкина в ту бессонную ночь.
