– Сгораю от нетерпения, – шутливо ответила Маша. – Ты же знаешь, что все женщины немножко тщеславны. Показывай.
Алексей Петрович принес лист картона, на котором углем была нарисована скульптурная композиция. Ее он задумал полмесяца тому назад в ту первую брачную ночь, когда Маша предстала перед ним в костюме Евы. Тогда он был потрясен изяществом ее грациозной фигуры, над которой мать-природа поработала на славу. Поражала и очаровывала строгая и стройная гармония плавность линий. И какая-то неуловимая, воздушная легкость движений и целомудренная женская стать. Тогда он мысленно воскликнул: «Неповторимый идеал!» И тогда же представил себе, как он воплотит это неземное очарование в неотразимой по красоте и возвышенности композиции. Эту композицию он вынашивал в течение двух брачных недель, проведенных вместе с Машей. Да, он подчинился ее просьбе не работать целый месяц, дать себе отдых: две недели не прикасался ни к пластилину, ни к глине, не держал в руках молоток. Но мысль его работала постоянно, даже тогда, когда сидели с Машей в концертном зале «Россия» и наслаждались изяществом и гармонией музыки и танца славного коллектива «Гжель», очаровательной статью и красотой танцовщиц. (В антракте Маша тогда сказала Иванову: «А девчонки – одна краше другой. Благодатная натура хоть для живописца, хоть для скульптора. Ты не находишь?» – «Я уже нашел, – ответил он, нежно сжимая ее руку. – От добра добра не ищут: и ни одна из этих красавиц не сравнится с тобой».)
Фантазия Алексея Петровича рисовала несколько вариантов новой композиции, пока не набрела на ту, что была изображена углем на листе картона. В композиции две фигуры: обнаженная молодая женщина и лебедь – символ верности и чистоты. В женщине Маша узнала себя. Композиция произвела на нее сильное впечатление.
– Милый Алеша, мне незачем тебе льстить, – заговорила она, не отрывая глаз от рисунка. – Здесь ты превзошел самого себя. Я представляю это чудо в материале.
– В каком именно?
– В любом – в мраморе, бронзе, фарфоре.
– А в дереве? – Маша не ответила, и Алексей Петрович продолжал: – Этот сюжет требует такой нежной теплоты, которую может дать лучше всего дерево. В дереве работали многие известные скульпторы – Коненков, Мухина. Был такой художник Эрзя. Настоящая его фамилия Нефедов. Он, как и Коненков, жил за границей, в эмиграции. После войны вернулся на Родину со своими работами, выполненными в дереве. Обнаженные женские фигуры – какое очарование! Студентом я попал на его выставку в Москве и был изумлен колдовством большого мастера. Потом я раз пять побывал на его выставке, и, возможно, он повлиял на мой творческий выбор.
– Может, ты прав, тебе видней, дорогой. Но мне кажется, в любом материале шедевр остается шедевром. – Она прижалась к Алексею Петровичу, посмотрела ему в лицо счастливыми глазами, спросила: – Как назовешь?
– Не думал. Название дашь ты. Тебе посвящается.
– Лебедушка, – быстро, не раздумывая, предложила Маша.
– Слишком приземленно, буднично. Ведь ты – царица. Тогда уж – «Лебедица».
– Ты мой лебедь. – Маша обняла его и нежно поцеловала, а он с неожиданной грустинкой, будто походя обронил:
– Лебединая песня.
Маша не сразу уловила смысл этой фразы, восторженно подхватила:
– Прекрасное название – «Лебединая песня».
А он подумал: начать да закончить эту вещь у него еще хватит пороха. А на большее – как будет угодно Всевышнему. Пожалуй, Маша права, заметив: «Превзошел самого себя». Так что и впрямь лебединая песня.
После, конечно, будут еще работы. Но подняться выше этой будет нелегко. Даже почитаемый им Вучетич не смог подняться выше своей лебединой песни – берлинского воина-освободителя, хотя после создал еще Несколько хороших монументов, в том числе Сталинградский мемориал. Сказал, глядя на нее:
– Ты, родная, навеяла мне этот сюжет, ты мой соавтор, и мы споем с тобой эту лебединую песню, дуэтом споем.
