— Милая, милая Софи, я вам писал, я каждый день писал на той неделе. В понедельник я вам объяснял в письме, что, хоть его и создал Бог, мир только тогда и существует, когда мы его воспринимаем.
— И вся эта дрянь, значит, наших собственных рук дело! — вскинулась Мандельсло. — Говорить такое юной девочке!
— Все, что до тела касается, не наших рук дело, — сказала Софи. — Вот у меня левый бок болит, не сама же я так устроила.
— Ну, хорошо, давайте друг дружке жаловаться, — сказал Фриц, но Мандельсло объявила, что она совершенно здорова, всегда здорова.
— А вы не знали? Все знают, что я родилась на свет для того, чтобы быть всегда здоровой. Мой муж в этом уверен, уверены все в этом доме.
— Почему вы раньше не приехали, а, Харденберх? — спросила Софи.
— Мне теперь много приходится работать, — он ответил. — Если приведется нам венчаться, мне нужно много, много работать. Я ночами сижу над книгами.
— А зачем вам так много читать? Вы теперь уж не студент.
— Был бы студент, не читал бы много, — сказала Мандельсло. — Студенты не читают. Они пьют, студенты.
— А почему они пьют? — спросила Софи.
— Потому что хотят познать всю истину, — сказал Фриц, — и это приводит их в отчаяние.
Гюнтер было задремал, но теперь проснулся и что-то проворчал в знак своего несогласия с Фрицем.
— Ну и чего бы им стоило, — Софи спросила, — познать всю истину?
— Вот этого как раз они не могут подсчитать, — ответил Фриц, — зато прекрасно знают, что надраться можно за три гроша. Ей теперь тринадцать лет, будет четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать. Проходит время, время. Господь, можно сказать, остановил часы.
Но она холодна и холодна, вся холодна насквозь.
В Грюнингене, не успел Фриц уйти, Мандельсло спросила у Софи, зачем та помянула свою боль в боку:
— Сама же говорила — мы ничего ему не скажем.
— Он ничего не должен знать, — подтвердила Софи важно.
— Так зачем же ты сказала?
— Ну, хотела просто поговорить про это, пока он здесь. Он ничего не заметил, знаешь, Фрике, я смеялась, и он ничего не заметил.
К началу ноября боль не унялась. Это была первая серьезная болезнь Софи, собственно, вообще первая ее болезнь. Сначала думали не ставить в известность Фрица, но 14 ноября, в полдень, когда он вернулся в дом Юстов, горничная, девушка Кристель, внося ему кофий, сообщила, что его дожидается посыльный. Посыльный был из Грюнингена. Чувства у Кристель были смешанные: она хотела во что бы то ни стало удержать молодого фрайхерра в доме. Заявился, наконец, а стало быть, думала Кристель, он наш, он барышнин.
«Сначала я не очень испугался, — писал Фриц Карлу, — но узнавши, что она больна, — моя Философия больна, — я известил Юста (мы только-только начали с ним поверять счета) и без дальнейших объяснений отбыл в Грюнинген».
— Что ж я теперь фройлейн Каролине-то скажу, — разволновалась Кристель. — Оне вон на базар пошли.
— Скажешь точно то же, что мне сказала, она к этому точно так же отнесется, — был его ответ.
Боль у Софи в боку была первым признаком опухоли, сопряженной с чахоткой. Эти боли, считается, иногда проходят сами собой. Хофрат Фридрих Эбхарт надеялся на такой исход, он полагался на свой опыт. О браунизме он ничего не знал.
В своих «Elementae Medicinae»[49] Браун приводит таблицу возбудимости при всех видах расстройств, в которой идеальное соотношение означено цифрою 40. Фтизис, начальная стадия чахотки, в этой таблице далеко не достигает 40. Браун, следственно, в случаях фтизиса предписывал для поддержанья в пациенте желанья жить — разряды электричества, алкоголь, камфару, наваристые супы.
Ни одно из этих средств доктору Эбхарту на ум не приходило, меж тем диагноз он поставил верно. Оно неудивительно: каждый четвертый пациент доктора Эбхарта умирал чахоткой. Фройлейн фон Кюн молода, конечно, но молодость в таких случаях — не сильная подмога пациенту. У доктора Эбхарта не было случая послушать начало «Голубого цветка», но приведись ему такое, он бы мигом распознал, что сей цветок обозначает.
Кашель Софхен вскоре оттеснил Гюнтеров кашель в тень. При кашле этом ее так же распирало, как от смеха, и ей приходилось, бедной, не только боль терпеть, но и не хохотать.
А что, если бы боли вовсе не существовало? Когда они были все маленькие в Грюнингене, Фридерике, тогда еще не Мандельсло, но уже всегда при деле, соберет их, бывало, всех вместе после вечерни и рассказывает воскресную историю.
«Жил-был один честный купец, — она рассказывала, — и у купца у этого никогда не болело ничего, не то, что у нас с вами. От роду у него не болело ничего, и так дожил он до сорока пяти, и, когда заболел, совсем не догадался, звать доктора и не подумал, и вот однажды ночью слышит он: отворяется дверь, — сел купец на постели и видит в ярком лунном свете кто-то незнакомый входит в комнату, а это — Смерть».
Софи не могла понять, в чем суть истории.
— Вот повезло ему, да, Фрике?
— Ничуть не повезло. Боль для него могла бы стать остереженьем, он понял бы, что болен, а так — остереженья никакого не было.
