— Так точно, ваше красное благородие, — старик дурашливо поднес к седому виску заскорузлую ладонь. — Младший урядник, егорьевский кавалер Козьма Шпигун. Сундук кованый с патретом царя на крышке за службу имею — царский подарок.
— Золото, наверное, храните в сундуке?
— Да нет — крючки рыбацкие.
— В гражданскую войну с белыми заодно? — продолжал любопытничать старший лейтенант.
— Вначале с белыми, а апосля с красными, — охотно отвечал Георгиевский кавалер. — С самим Кочубеем Иваном. Боевой был атаман. А вы, хлопцы, ай за грибками на энту сторону?
— Да уж такие, дедушка, грибки, что и ума не приложу, как быть.
— А что так?
— Получил приказ от своего начальства через Терек переправу построить.
— Да зачем же вам переправа, если мост имеется? — удивился старик.
— На всякий случай. Мост ведь в любое время фашисты разбомбить могут. Вот мы и перебрались с сержантом на эту сторону посмотреть, к чему тут можно трос прикрепить.
— Паром, что ль, хотите соорудить?
— Ну да.
— А где же трос?
— В том–то и беда, что троса нигде найти не можем, — вздохнул старший лейтенант. — Вы там в Предмостном случайно не видели?
Старик задумался: нет, не припомнит.
— Черт его знает, где искать, — нахмурился старший лейтенант и подошел к стоящему у самой воды дубу. Приятельски похлопал ладонью по шершавой коре — такой не только паром, целый корабль выдержит.
Сержант тоже подошел к дереву, вынул из чехла финский нож и сделал зарубку. Затем они вдвоем сходили по тропинке к дороге, прикинули на ходу, где удобнее сделать к ней просеку. Вернувшись, пожали руку старому рыбаку, пожелали ему «ни пуха ни пера» и сели в лодку.
— Поглядите, дедуня, насчет тросика в деревне, — попросил на прощанье старший лейтенант. — Чем черт не шутит, вдруг попадется на глаза. Тогда не посчитайте за труд сообщить. Мы вон там будем, — он махнул рукой на противоположный берег, где окраинные домики спускались с обрывистого яра почти к самой воде.
— Погляжу, — пообещал старик, раскуривая трубку. — А кого спросить, ежли чего?
— Шабельникова Петра Игнатьевича. Ну, пока, дедуня!
— Бывайте здоровы, хлопцы! — махнул трубкой старик и вдруг поперхнулся табачным дымом, закашлялся, засучил руками: — Погоди, не отчаливай! Совсем из ума вон. Сказано: «Не будь тороплив, будь памятлив». Я, ить, Пётра Игнатич, знаю, где есть трос.
— Где? — Шабельников едва не выскочил снова на берег.
— В эмтээсе видел, как ехал мимо. Вот на такой барабанище намотан! — старик описал трубкой круг в воздухе.
— На какой МТС?
— Шут ее знает. Нужды не было запоминать–то. Кабы вернуться — припомнил бы.
— Так поедемте с нами, у нас машина есть.
— Поехать бы можно, только слышишь, какой в той стороне свистопляс происходит? Чего доброго, попадешь немцу в лапы.
— Боитесь?
Старик насупился, выколотил трубку о ствол тополька.
— Ты, Пётра Игнатич, еще в пеленки изволил, а я уже к тому времени перестал бояться. А ну двигайся ближе к середке, я с шестом стану, а то вы такие мастера, что допреж время на тот свет спровадите.
Минька с младшим братом еще сладко спали поутру в летней хате, что по кавказскому обычаю находится между основным человеческим жильем и коровьим хлевом, когда в огороде вдруг оглушительно грохнуло. И тотчас раздался истошный крик матери:
— Минька! Пашка! Вставайте скореича, прячьтесь в яму — немцы из пушков стреляют! Ах, матерь божая! Да проснитесь же вы, лайдаки стодеревские!
Ничего не соображая спросонья, Минька, словно лунатик, спустился по шаткой лесенке в сырой и воняющий плесенью подвал и только тогда понял, что в Моздоке началась война.
В яме, под полом темно, холодно и скучно: сиди на корточках, как мышь в норе, и слушай бабьи причитанья. Там сейчас Ахмет, может быть, из пушки в танк целится, а он в яму спрятался. Минька прислушался: наверху было тихо. Нащупав руками лестницу, он полез по ней наверх.
— Ты куда? — схватила его за штанину мать.
— До ветру, — ответил Минька.
— Потерпи чуток.
— Не могу.
Мать заругалась:
— Вот же приспичит нечистая сила не ко времени! Ох, беда мне с вами, чтоб вы не выздохли. Ну, ступай, да гляди, не долго. Экие страсти, царица небесная, защити и помилуй!
Минька выскочил из ямы, прикрыл ее крышкой — ищите теперь ветра в поле. Выбежал из летника во двор, там солнца — целая прорва. И никакой нет войны. Чирикают воробьи, кокочут куры. В хлеву мыкнула корова. Третий день уже не гоняют ее в стадо. Минька направился в огород. Надо посмотреть, в каком месте разорвался снаряд. Ага, вот она воронка — словно свинья нарыла между яблоней и алычой. Не очень–то большая. На дне желтеет глина, и воняет из нее противнее, чем из соседнего сортира. «Должно быть, порохом», — отметил про себя Минька и вернулся во двор разочарованный: ничего страшного. Открыв калитку, выглянул на улицу — ни одной души в оба конца, словно вымерла.
Снова грохнуло, теперь уж где–то на Красной площади. «По собору целят», — определил Минька. Он тихонько прикрыл за собой калитку и побежал к городской окраине.
