Далеко видно из чердачного окна. Левицкий поднес к глазам бинокль, и тотчас узкоколейка подскочила к самому дому. Вместе с окопом, в котором он не так давно пил нарзан. Повел биноклем вправо: закачался в окулярах разрушенный бомбежкой элеватор. Рядом с ним, за небольшой акациевой рощицей, скрывающей вкопанные в землю цистерны с горюче–смазочными материалами, виднеется мельница — небольшое двухэтажное деревянное здание под черепичною крышей. За нею хорошо видны окопы третьего взвода лейтенанта Жаброва. Еще чуть дальше — траншеи 9‑й роты. Вон и танк стоит подбитый, возле которого он час тому назад рассказывал бойцам о вчерашней схватке артиллеристов с вражеской разведкой под станицей Луковской. Сейчас вокруг него пусто — все в окопах, ждут с минуты на минуту танковой атаки.
Из–за элеватора выползла зеленая тень. Что это?
Неужели бронепоезд? Ну конечно же, он. Медленно подкатывает к вокзалу, весь утыканный орудиями и пулеметами, как еж иглами.
— Видите? — толкнул локтем своего подопечного Левицкий. — Не было ни гроша, да сразу алтын.
Но радость от прибытия в Моздок такой мощной поддержки оказалась непродолжительной. С наблюдательного пункта хорошо было видно, как к бронепоезду подошел маневровый паровоз «ОВ» и стал растаскивать его по запасным путям. Затем он снова собрал его на главном пути, оказавшись сам в середине состава.
— Что это они мудрят? — удивился Усатенко. — Похоже, что заменили бронированный паровоз простой «овечкой».
— Все ясно, — отозвался Левицкий. — У них что–то случилось с паровозом. Но куда они направляются теперь, хотел бы я знать? Вы посмотрите, поезд пошел в сторону Прохладного. Ведь это же самоубийство!
Возле печной трубы хрипло запел телефон. Связист поднес трубку к уху.
— Вызывает командир роты, — протянул он ее тут же лейтенанту. Усатенко подошел к телефону, опустился перед ним на корточки.
— «Патефон» на проводе, — сказал в трубку.
— На проводе воробей, а ты у себя на командном пункте, — пошутил в ответ командир роты Бабич. — Слушай, «патефон»: скажи всем своим граммофонам, чтоб закрутили заводную пружину до отказа, понял? «Геркулес» передал: с северо–запада в расположение рыжего балетмейстера направляется более сотни плясунов средней руки. Поставьте им пластинку с «барыней». Пускай попляшут под нашу русскую дудку.
— Что–нибудь важное? — спросил Левицкий, когда Усатенко, отдав срочные распоряжения минометным расчетам, вновь подошел к чердачному окну.
— Да, — ответил Усатенко. — С башни водокачки наблюдатели заметили в степи немецкие танки. Они идут на позиции Дзусова.
Словно в подтверждение сказанного лейтенантом, в той стороне загремели артиллерийские выстрелы и зашлись в неистовой скороговорке пулеметы.
— Недалеко ушел, — помрачнел Левицкий, болея душой за бронепоезд. — И зачем, спрашивается, подался черту на рога? Растерзают его одного в поле немецкие шакалы…
Артиллерийский огонь с каждой секундой усиливался. В небе, за станционными зданиями замелькали самолеты. К грохоту пушечной стрельбы добавился рев воздушных винтов и тяжелое уханье авиационных бомб.
Над маленьким кавказским городком нависла смертельная опасность.
Рыковский сидел в окопе и, припекаемый солнцем, томился ожиданием незваных гостей. Он еще ни разу не видел живого гитлеровца, поэтому вместе с тревогой в его душе довольно большое место занимало обыкновенное человеческое любопытство: какой он из себя, этот человек, пришедший сюда, чтобы покорить его, Александра Рыковского, и сделать своим рабом?
— Федя, — позвал он бойца, сидящего в соседнем окопе. — Ты не уснул там со своим чертометом?
Сосед шевельнулся, вывернул из–под каски белки глаз.
— Не до сна, Шура. Сижу и думаю, попаду я из этой пукалки в танк на ходу? — он поправил на бруствере окопа ампуломет, гладкоствольную трубу со стеклянным, наполненным самовоспламеняющейся смесью шаром на конце и примитивным прицелом посредине. — Я ведь из него и в стоячую мишень с трудом угадывал. Уж по мне, так лучше бутылка с КС. Надежнее, а?
— Ага, — согласился Рыковский. — А всего лучше противотанковая граната.
Помолчали.
— А немца ты видел? — вновь спросил Рыковский.
— Видел. «Дойч» у нас преподавал. Дохлый такой и желтый, как лимон. Все, бывало, меня за дверь выпроваживал. Не шел мне немецкий и хоть ты что.
— Дурака, поди, валял на уроке?
— Выходит так.
— Да я не про такого немца спрашиваю, — вернулся к прежней мысли Рыковский. — Фашиста ты видел?
— В газете только. Вот сегодня, должно, увидим…
Впереди послышалась артиллерийская стрельба, словно гром загрохотал среди ясного неба. Рыковский крепче обхватил ложе полуавтоматической винтовки СВТ.
— Не иначе бронепоезд гвоздит по танкам, — сделал он предположение.
— Или танки по бронепоезду, — возразил настроенный менее оптимистично Федор Подорожкин.
— Приготовиться к бою! — раздался над окопами звонкий голос взводного командира Жаброва.
