— Ну и молодчина Столыпин. Храни его бог! — спесиво проговорила дама, приятная во всех отношениях.
— А вы знаете, что сказал граф Толстой? — выкрикнул учитель, ободренный Сашком. — «Самодержавие есть форма правления отжившая. Все это отжило и идеалами не может быть. Нужна революция…»
— Как, как? — вытянул вперед шею родич с короткими рукавами.
— А ты, хлопче, лишнего не болтай, — уже угрожающе проговорил Мартынович. — Квод лицет йови… — Но сбился и докончил уже по-своему: — Что дозволено Юпитеру, не дозволено быку, как говорят по-латыни. Я не консерватор, и я не революционер.
— А молится за царя, — тихонько шепнул нам землемер.
— А я никакой политики не признаю, — проговорил безногий брат. — Не верю и в революцию.
— А в бога? — уже громко спросил землемер.
— Богу до меня нет дела, как и мне до него.
— Павел Григорьевич с ума спятил! — перекрестила объемистую грудь дама просто приятная. — Ты что, турок или православный?
— Мелкопоместный дворянин я, Мария Игнатьевна, как и ты. Дворяне, у которых ни цели, ни надежды. Пусто и в кадушке, и в клетушке.
— А при чем тут дворянство? — обиженно сказал Мартынович.
— Правда, дворянство не виновато. Оно веселится, пьет и гуляет. А большего от нас никто и не требует.
Левицкий, который до сих пор старался быть как можно незаметнее, вдруг обернулся к Павлу Григорьевичу и истерически выкрикнул:
— Так, так! Правильно, Павел Григорьевич! Скажите, какая полезная мысль выросла на нашей ниве? Какая приметная истина вышла из нашей среды? А?
Петр Григорьевич, стараясь обратить все в шутку, с улыбкой сказал:
— Левицкий, не мерь на свой аршин. У тебя все полезные мысли вылетают сквозь дырку в шляпе.
Я взглянул на шляпу, которую тот все еще мял в руках, — в ней действительно была большая дыра.
— Скажете, неправда? — продолжал выкрикивать Левицкий. — Что мы дали людям? Чему научили?
— Драть семь шкур с мужика! — вставил иронически Сашко.
— Может, скажете, пошли мы дальше французской Коммуны? Содействовали прогрессу?
Мартынович испуганно оглянулся:
— Хоть я не консерватор, но… с такими разговорами… и ты тоже, Павел Григорьевич, придержи язык за зубами.
Павел Григорьевич громко захохотал:
— Ты меня, Мартынович, в либералы не шей. А хочешь знать, что я думаю, так слушай. Все это буза. У нас есть, слава богу, царь-государь, и ему виднее, какие нужно или не нужно делать реформы.
— Если уж на то пошло, так я могу напомнить Левицкому про его божка Герцена. Почему ты о нем позабыл? — не успокаивался Мартынович. — Или, может, и он уже ничего не стоит?
— Оставьте, господа! — уже без улыбки прикрикнул Петр Григорьевич. — Девочки, ступайте, помогите матери.
— Я отвечу, — сказал Левицкий. — Господин Герцен тоже недалеко от вас откатился. Он тоже смотрел на Александра Второго, как вы на Николая Второго.
— Что-что?
— Я говорю про его статью в «Колоколе»…
— Мартынович, заводи свою машину! Разговорились! — уже сердито закричал хозяин. — А ты, Сашко, не забывай, что тебе с завтрашнего дня нужно думать о военной службе, а не о революции. Тоже мне Бакунин нашелся!
— Я царям не служу и к вашему воинскому начальнику не пойду! — выкрикнул в ответ Сашко и демонстративно подошел к Левицкому.
— Черт знает что плетет! — через силу усмехнулся отец. — Сказано, ребенок еще!
Мартынович занялся своим граммофоном, его окружили старшие.
На минуту воцарилась напряженная тишина. Все делали вид, будто внимательно слушают, как скрипит пружиной Мартынович, заводя граммофон.
Мы с Ходневым подошли к учителю и землемеру, хотя я и побаивался продолжения разговора. Довольно и того, что харьковский губернатор не хотел выдавать мне свидетельство о политической благонадежности при поступлении в землемерное училище. Но еще больше я боялся выказать свою политическую безграмотность. В землемерном училище почему-то меньше всего говорили о политике. Мы старались не отставать от жизни, но наши стремления были направлены в сторону чисто этическую. Надо быть честным. Честным по отношению к товарищам, девушкам, работе.
Учебная программа училища была обширна, работать приходилось много, а сверх того еще ежегодная практика. На чтение книг оставалось мало времени. Больше того, мы даже не затрудняли себя определением своего политического кредо. Одно было ясно — правые партии нам чужды, тем более монархисты. Но дальше этого не шло.
Небритый учитель, как я и думал, сразу же спросил:
— Ну, как вам нравятся наши доморощенные политики?
Но, к счастью, его перебил дородный, простоватый землемер:
— И вы, значит, собираетесь у господ стены подпирать?
Его вопрос уколол меня. Я уже видел, что и он, и учитель низкопоклонствуют перед дворянством, которое, может быть, и не стоит их. Но я старался успокоить себя и поэтому ответил:
— А без этого нельзя?
— Чтобы, значит, между молотом и наковальней? Мужичкам мы тоже чужие стали. Видят ведь: кто выходит на столыпинские хутора, тому и землицу получше нарезают. Политика хитрая, а жар нашими руками загребают.
Граммофон сперва зашипел, потом заскрипел. И наконец приятный голос Вяльцевой запел:
