Со временем он от многого отказался. Его все меньше стала интересовать экзотика этой земли, вдруг он осознал ее чуждость, даже враждебность. Казалось бы, ему повезло - он не голодал, он только недоедал. Бабушка, эта пожилая женщина, оказалась достаточно сильной, чтобы уже и тогда, когда крымские татары целыми семьями умирали от голода и болезней, обеспечить себя и внука хотя бы один раз в день сваренной на воде кашей из какой-нибудь крупы. Но мальчика стала беспокоить недетская мысль бессмысленности, бесчеловечности происходящего. Однажды Диян остановился перед домиком из саманного кирпича с плоской крышей, - привычных ему нормальных домов здесь практически и не было, - и долго смотрел на жизнь небольшой семьи. Две белокурые девочки резвились во дворе под защищавшим от солнца навесом, временами во двор выходила их мама, и то развешивала белье, то выносила какие-то вещи в сарай. Молодой мужчина, видимо, отец детишек, выходил на крыльцо и, подозвав дочерей, давал им что-то, что те радостно смеясь заталкивали себе в рот. Потом женщина принесла белую скатерть и накрыла им стол под навесом, и девочки стали приносить настоящую посуду и расставлять ее на столе. Тарелки, чашки с блюдцами, ложки и вилки - это было как во сне. Затем семья села за стол и стала ужинать - за покрытым скатертью столом, с посудой, со столовыми приборами... Когда на Диянчика, зачаровано глядящего на воспоминание о прошлой жизни, обратили внимание, он поспешно ушел.
В тот вечер он спросил у бабушки:
- Бабу, а нас когда отвезут назад домой?
Старая женщина помолчала и потом жестко ответила:
- Никогда.
Диян мог бы задать ей множество вопросов по этому поводу, но он понял, что у бабушки не будет успокаивающего ответа. И он только спросил:
- А за что у нас отняли нашу хорошую жизнь?
Вопрос вопросов. "За что!" - не вопрос, а крик. Вселенский крик.
Бабушка не ответила ничего, и впервые у нее появилось желание наорать на внука. Усилием воли она сдержалась, и чтобы внук не видел ее злого лица, поспешила выйти из хибары.
А мальчик заболел. Однажды, вернувшись под вечер домой, бабушка увидела, что внук лежит на мешковине так, будто бы он и не вставал с нее весь день. Так оно и было. Мальчик лежал с открытыми глазами, односложно отвечал на вопросы, молча сходил к кустам пописать.
- Деточка моя, Диянчик, у тебя не понос?
- Нет.
- А животик болит?
- Нет, нигде не болит, - ребенок опять улегся на мешки и широко раскрытыми большими глазами глядел в потолок.
Казалось бы, ребенок ни на что не жалуется, спокоен, но сердце старой женщины чувствовало беду. Она заглянула в жестяную коробку, служащую им кастрюлей, - каша из джугары была нетронута. Не говоря ни слова, она принесла из очага хозяйки угли, раздула их под собранными вчера Диянчиком сухими веточками и слегка разогрела кашу.
- Ну, поднимайся, помощник мой. Вай, Аллахым, как мой внучек своей бабушке помогает! Что бы я без твоей помощи делала? Смотри-ка, сколько топлива для очага собрал мой молодчина! Давай, вставай. Поедим сейчас с тобой.
Диян безучастно слушал ее, и ничего не отразилось на его лице. Бабушка холодела от ужаса, но старалась не показать свои чувства внуку. Она поднесла жестяную коробку с кашей к лежащему мальчику, положила перед ним деревянную ложку и сама взяла другую.
- Ну, давай есть. Как я проголодалась!
Диян молча поглядел на бабушку и медленно отвел взгляд. И все молчал.
- Что случилось? Почему не ешь? Возьми ложку в руки! - почти уже кричала старая женщина.
Ребенок без единого слова приподнялся и, взяв ложку, пару раз воткнул ее в кашу.
- Ешь! - бабушка вся дрожала.
- Не хочу, бабу.
- Кушай, Диянчик, родной! Ведь ничего другого нет!
- Я знаю, бабу... - мальчик оставил ложку и опять лег на свою постель.
- Ты заболел!
Бабушка стала щупать мальчику лоб, грудь - жара не было.
- Ты хочешь пить! - бабушка схватила другую жестянку, служившую им чайником, заполнила ее водой из большого керамического кувшина с отбитым верхом и спешно стала кипятить воду. Она поставила высокую и узкую жестянку на угли, обсыпала ее вокруг мелкой соломой и стала раздувать - таков был почерпнутый из обычаев аборигенов метод кипячения воды для чая. Вскоре вода запузырилась с краев. Бабушка все раздувала солому.
- Бабу, не дуй! Закружится голова! - Диянчик знал, что если долго дуть, то сильно кружится голова и темнеет в глазах.
Старая женщина не оборачивала лица к внуку, чтобы он не видел ее слез.
- Аллахым, Аллахым! Хорчала эвлядны хасталыклардан, беля-хазалардан! Йараппым раппым! Баланы саклаб оламасам не дерим анасына ве бабасына! (Аллах, Аллах! Огради дитя от болезни и разных напастей! Господи, боже мой! Если не уберегу ребенка, что скажу его матери и отцу!).
Совладав с голосом, она ласково обратилась к мальчику:
- Чайку попьешь, сыночек, не правда ли?
- Попью... Только ты не дуй!
- Не дую, - старая женщина сглотнула рыдание. - Уже все, закипела!