Но любовь моя, Вавилон!
Америка вся еще в лесах.
Она только теперь обретает свое настоящее лицо.
Главная достопримечательность Нью-Йорка – Нью-Йорк, умопомрачительная помесь марсианского города с Конотопом.
Гуляя по нему, испытываешь ощущение, будто едешь в лифте: взгляд непроизвольно забирается все выше и выше, пока не застревает на чем-нибудь вроде нелепой жестяной пагоды, венчающей 60-этажную башню «Крайслера».
Запечатлеть этот город можно только на вертикальных снимках.
Американский юмор грандиозен. Образчик его – небоскреб «Утюг», похожий на тонко отрезанный ломоть необъятного кремового торта.
Поодиночке небоскребы, за редким исключением, крайне уродливы. Но толпой…
Город виагры. Какая эрекция!
Его небоскребы преисполнены детской американской веры в электричество и «Дженерал Моторс».
К ним невозможно привыкнуть, зато легко избаловаться: уже через пару дней ловишь себя на мысли, что Мэдисон какая-то низкорослая.
Тут есть и своя археология. Она проступает на старых кирпичных спинах зданий в полусмытых дождями белых письменах, рекламирующих несуществующие компании с несуществующими телефонами и адресами.
По этим адресам ходили герои О’Генри, ловя удачу.
А теперь сквозь всю эту вздыбленную мешанину и эклектику начинают прорисовываться новые и чистые черты.
Америка перестает громоздить до небес подобия стократно увеличенных трансформаторных будок и ампирных европейских переростков, жертв акселерации.
Когда ветер дует с благоприятной стороны, Нью-Йорк пахнет океаном.
И мне кажется, этим океанским ветром навеяна новая, уже не скребущая небо, а в него уходящая архитектура.
Чтоб убедиться в этом, достаточно посидеть молча полчаса в каком-нибудь тенистом ухоженном уголке на отстроенной заново 3-й авеню.
Любуясь отражающим ступенчатое небо бесконечно вертикальным боком любой из башен и тем, как по нему скользит, преломляясь, отражение летящего средь облаков самолета, и его рокот умиротворенно вплетается в городской шум, подкрашенный выкриками девушек, собирающих деньги на бездомных.
