Все думают, что Франция – это только живопись, архитектура и кухня.
Совсем забывая, что добрую сотню лет она была пионером технического прогресса, как теперь Америка, которой, кстати, и подарила обе главные американские мечты: автомобиль и кинематограф.
И потому Консерваторий науки и техники на улице Сен-Мартен величествен, как Лувр.
Велосипеды исчезнувших борзых пород на цирковых колесах в человеческий рост.
Шпионские камеры 1890-х годов: в карманных часах, галстуке и даже шляпе.
Фонограф Эдисона с деревянной ручкой, как у швейной машинки.
Я семь раз посмотрел «Прибытие поезда» и четырежды завтрак противного младенца (запатентовано Луи и Огюстом Люмьерами 13 февраля 1895 года).
Поезд снят хорошо, а у младенца диатез во всю щеку. Да и папаша его похож на молодого Сталина.
Эволюция автомобилей от деревянной коляски с паровым котлом и лаковых ландо, где седоки располагались лицом к шоферу, правившего ручкой на чугунной колонне.
Фотография фордовского конвейера с рабочими в фетровых шляпах.
Паровой автобус, похожий на пароход, – он заплывал в парижские улицы в начале 1870-х.
Громадная «испано-сюиза» 1935 года из стойла давно истлевшего богача.
Под стрельчатым куполом парят розовые перепончатые аэропланы на велосипедных колесах, столь ненадежно хранившие пилотов в своих матерчатых туловах.Я так пропитался музейной живописью, что на улице мне стали попадаться люди с размазанными лицами, вроде подмалевков.
Но великий город брал свое.
В метро я видел рекламу теоремы Пифагора.
Ел петуха в вине.
Потрогал бронзовый сыр у Лафонтеновой вороны.
На стрелке Ситэ какая-то пара кормила чаек, и те налетали тучей, так что временами за крыльями было не видать мостов.
В китайском ресторанчике я был единственный едок, но прислуга так гомонила, что я почувствовал себя на переполненной пекинской улице.
От каштанов в газетных кулечках уже подымался пар.
И только упрямые парижанки отказывались признавать приближение зимы, продолжая облачаться в длинные вязаные кофты, заменявшие им пальто.
О-ля-ля!
