Дамблдор, который выглядел потерянным, когда она спустилась вниз, теперь пытливо изучал её лицо, анализируя реакцию. Однако, Гермиона проигнорировала его метаморфозу и не удосужилась даже попрощаться, а тут же ушла. Поднявшись на второй этаж и закрыв за собой дверь в спальню, она легла под одеяло, погасила Люмос и, сложив руки на груди, незряче уставилась на скрытый темнотой потолок.
Безумно хотелось закрыться окклюменцией наглухо или хотя бы продолжить делать вид, что Дамблдор — сумасшедший старик и несет полную чушь. Но уйти в отрицание совершенно не получалось. Это было так резко и отрезвляюще, как обычно и происходило в жизни. Без явных предпосылок, без какой-либо психологической подготовки. Просто — раз! — и нет. Нет всех тех, кого она любила. Снова.
А ведь какое, оказывается, у неё было большое сердце. В нем прекрасно помещались и оба Снейпа, и Грюм. Аластор сейчас, наверное, самодовольно ухмыльнулся бы. Да, она испытывала к нему качественно иные чувства, чем к Северусу, но глупо было бы отрицать их полностью или считать чем-то незначительным. Он был близок ей, почти как Рон, вот только сексуальное напряжение между ними было совсем не дружеским.
Что же до Снейпов… Конечно она любила их обоих. Тоже по-разному, но это не делало чувства хуже или поверхностнее ни в том, ни в другом случае. При этом актуальному Северусу она так ничего определенного и не сказала, упустив момент из-за своих страхов (впрочем, обоснованных). А попытка полностью отречься, в эмоциональном плане, от мужа требовала длительного принятия, это не могло произойти в один момент. Так что сейчас она получила двойную порцию боли. Если что-то плохое может случиться, оно случается, да?
Слезы стекли по вискам к ушам, и ей пришлось вытереть их, так как стало щекотно. Дышать становилось все труднее, так что Гермиона перевернулась на бок и попыталась прочистить стремительно опухающий нос. Это не особенно помогло. Все внутренности будто сжались, а пульс подскочил, словно она бежала. Ощущение бесполезности, бессмысленности всего и вся усилилось.
Не самый приятный вывод, но надо было заниматься войной, а не любовью. В смысле, делать то, зачем она и пришла в этот мир, сосредоточившись на Воландеморте и крестражах, а не обустраивать свою личную жизнь. По крайней мере, не тратить столько времени на все эти драматичные измышления, кто, как и с кем. Она в любом случае, при всем своем старании могла их всех потерять, но, возможно, сейчас все было бы не так ужасно и несправедливо.
Гермиона, пытаясь сдержать рыдания, поперхнулась слюной и закашлялась. Наложить заглушающие на комнату сразу она не догадалась, а узнать, покинул ли директор дом или нет, не могла — палочка осталась в мантии, которую она набрасывала на плечи для тепла. Впрочем, всё это было совершенно не важно. Вряд ли директор собирался вломиться в спальню, чтобы утешить её, а скорее всего уже ушел. У него наверняка имелась куча важных дел, требующих внимания, даже если он сам был весьма расстроен случившимся. Она же даже не спросила, не погиб ли кто-нибудь ещё! А если Медоуз умерла? Это было бы не просто печально само по себе, но и ставило под удар политические интересы Дамблдора. Национальный траур опять же. Через это она уже тоже однажды проходила.
И это и тогда далось ей тяжело, а что сейчас? Стоило ли вообще стараться? Если участие Лестрейнджей в нападении подтвердят, то директор, Гермиона верила в это, доведет дело до конца и добудет чашу из Гринготтса. Её содействие не требовалось. Да и вряд ли она сможет как-то существенно помочь ему даже при большом желании, которого у неё совершенно не имелось. Не только относительно крестражей, а вообще, в целом.
Лучше бы она умерла тогда, в гостиной Снейпа, вместо Рона. Или вместе с ним. Как пришли, так и ушли. Может, стоит сделать это сейчас? Кажется, она вернулась к тому, с чего начала, к тому состоянию, из-за которого оказалась в этом мире. Призрачная Нарцисса метафорически обняла её за плечи, и Гермиона почувствовала, как пульс перестает частить, а сердце как будто индевеет. Было почти не больно, скорее просто пусто.
Мысль о самоубийстве не пугала. Наоборот, её появление казалось чем-то правильным, закономерным. В самом деле, что ей было ещё тут делать? Пытаться жить дальше? Всё же найти работу, опять снять квартиру в Лютном, познакомиться с новыми людьми или укрепить связи с уже знакомыми… Зачем? Чтобы всю жизнь притворяться другим человеком, взвешивая каждое слово, стараясь не сболтнуть лишнего о своем прошлом, и тайно подтягивать французский? Смешно.
