Она отвернулась, заглядывая в окно. Словно дождь мог помочь что-то сказать. Я редко понимал людей, этих тел из мяса и дерьма, но понял её сомнения. В себе, во мне, в моменте.
Я уложил Милу себе на грудь и крепко обнял. Ведь не имел права на то вожделенное соединение тел. Не имел права брать силой. Должно быть, она расслабилась: её худенькая нога упала мне на таз. Бедром я ощутил её наготу под задравшейся футболкой, и той бесстыдной наготой она прижалась к моей ноге. Она была там адски горячая и мокрая; у меня не могло не встать. Она быстро уснула, потому не получилось уйти и спустить в туалетную бумагу — не хотел прерывать её спокойный сон.
Вот и потерянные трусики — на батарее в ванной, постиранные на руках обычным мылом. Я вспомнил её жар на себе, и член вновь встал, неудовлетворённый ночью. Холодную воду я выключил и принялся дергать орган любви и жизни. Представил, конечно, как брал Милу сзади, чуть сжимая её горло. Она такая маленькая и худая, что походила на ребёнка рядом со мной. В экстатических фантазиях чётко слышались стоны, и я наконец увидел, как ее лицо полнится эмоциями. У нее была безупречная улыбка, но она не улыбалась. Я видел всего единожды. У нее красивые серые глаза, но они стеклянные и неживые. Я никогда не видел других.
Я кончил в стоковое отверстие, в последний раз представив ее: такую светлую и маленькую, прыгающую на мне, как сумасшедшая бестия.
Я мы бы продолжать сочинять порнофильм в голове, но в дверь забарабанил Ричард, крича глухо через стену:
— Откройте дверь! Мне срочно нужен унитаз!
— Ричард, это Дамьян, что случилось? — Я натянул на мокрый торс белую водолазку, та упорно скрипела, не желая налезать.
— Да блевану я сейчас, еб твою мать!
Я и правда услышал его рыгающие позывы прочистить желудок от той гадости, что там скопилась за вчерашний день: курица, помидоры, картофель, кабачки и крепленое вино. Старым алкогольная интоксикация давалась сложнее, когда молодым хватало лишь стакана ледяной воды.
— Выхожу, терпите, а если никак, то в горшок с той высохшей веткой прочистите.
— Это пальма, парень. Давай быстрее, иначе сам будешь паркет драить, как матрос!
Я уверен, что Ричард слышал, как я несдержанно посмеялся над ситуацией; а когда вышел, то он рванул к унитазу так, будто ему был вовсе не полтинник, а не более двадцати. Блевал он, обливаясь слезами, истошно и насыщенно, так, что весь унитаз наполнился желто-красной жижей с кусками курицы и шкурами помидоров. Пахло кислым молоком и забродившим вином.
Я привык видеть грязь, блевотню и дерьмо: каждый второй труп обделывался в штаны, когда я прорезал мышцы шеи, а некоторые от страха блевали прямо на себя. Мерзкие создания, тошнотворные и омерзительные. Я презирал их. Сильных и слабых.
Я сел на кухне у окна, чтобы снова покурить. Вышел краснощекий Ричард с мокрыми глазами, сел рядом на кухонную тумбу и тоже закурил.
Спросил, вытерев рукавом слезу:
— Как спалось?
— Я не смог уснуть. Бессонница.
— Просто лежал что ли?
— Ага. Только Мила в ухо сопела без задних ног.
— Вы любовники или как?
— Не знаю. Мила говорит, что друзья. Наверное, так.
— Ясно. А ты мою дочь… ну, знаешь, спал с ней?
— Нет.
Его будто расслабило. Заулыбался.
— Я берег ее, иногда лупил, чтобы с парнями не гуляла. Проституток много, а девственниц ценят. Хорошо воспитал — она никогда за свою подростковую жизнь не дружила с парнями и не скакала на них, как шлюха.
— Били за влюбленность? — хмуро переспросил я. Это гадко: прикладывать руки, когда было можно объяснить. Не бей ты ее, идиот старый, то, может, у неё бы уже давно была счастливая жизнь. — А для чего?
— Ну как, — затянулся он, — чтобы знала, что себя хранить надо. Ее никто не возьмёт в жены, если она «бракованная».
— О свободе мысли и чувств вы, видимо, не знаете. Можно принять ваши действия за истязание.
— Тьфу, какие истязания? Воспитание, и только.
— Если я разобью вам нос, то это тоже будет считаться воспитанием?
— Нет, — нахмурился он. — К чему клонишь, парень?
— К тому, что для понимания между людьми требуется не кулак, а язык. — Я сбросил в раковину пепел. — Как думаете, Ричард, вы меня поняли бы, если бы я избил вас? Поняли бы, что этим я хочу вам показать? Что сказать? Какое напутствие дать?
— Критикуешь мое воспитание?
— Больше, чем критикую — презираю.
— Не имеешь права.
— Имею.
Ричард разозлился, грозно потушив сигарету двумя слюнявыми пальцами, и подошёл ближе; он хотел, наверное, по законам вселенского быдла, впереть морщинистый лоб в мой и начать катить бочку. И хотел ещё, я уверен, выпрямить старый позвоночный столб и забрызгать в ярости слюной, браня меня. Хотел ударить в челюсть и пару раз пнуть. Хотел, но не мог, впервые ощутивший сопротивление и грубую критику его существа. Всегда правый и не терпящий возражений, и теперь с ущемлённым эго.
— Офелия моя дочь, и я владею ей, как хочу! Какого хера полез сюда?
— Старик, — усмехнулся я, — да ты больной придурок. Твои только сопли в носу, ими и владей.
Смелым было поступком замахнуться на меня. Тупой или везучий? Я поймал его руку и нагнулся к его сальным глазам.
