— Как я? — удивилась она, выбросив бычок в лужу.
— Больные.
— Ну а что ты ожидал, увидев девушку, гуляющую ночью в одиночку? Не испугавшуюся парня с кровью на одежде?
Я оглядел себя, усмехнулся:
— Понятно. Самоубийца?
— Вроде того.
— Как ты понимаешь, что несчастна?
— Я просто не хочу быть здесь. Кажется, что вот-вот меня не станет. Но в то же время я жду этого со счастливым предвкушением. Счастье в несчастье.
Я впервые посмотрел на ее лицо. Бледное, как у Милы, но угловатое и очень мудрое на вид. Наверное, она красива. Наверное, даже жаль, что сегодня ее не станет. Она не смотрела на меня, и я почувствовал себя уязвленным. Думает, что я не стою ее взгляда? Думает, она лучше? Я разозлился.
— Расслабься, — вдруг требовательно сказала она.
— Извини?
— Неглупая, вижу, что бесишься.
— С чего бы?
— Скольких ты уже прирезал?
Я остановился.
— Что?
Она остановилась в нескольких метрах от меня.
— Я неясно говорю? А, ты же не сильно понимаешь английский.
— Ты… — оскалился я, — с чего такие вопросы? Откуда ты знаешь?
— Я знаю, кто ты.
Я не стал даже оглядываться на вероятный зрительный потенциал — рванулся к ней, этой девушке в чёрном с мудрым лицом, и нацелился ножом в грудь. Попал бы, не поймай она кисть и не увернись за мою спину. Не бой на смерть, — игра между незнакомцами. Нет, почти танец. Я успевал хватать ее за бёдра, почти интимно, пока она легко касалась ладонями моей груди и утыкалась подбородком в плечо. Она била по суставам, пока я повсеместно прорезал ножом ее кожу.
Мы оба выдохлись, и я в последний раз схватил ее за запястье и рванул к себе. Мой же нож, запасной, больно упёрся в солнечное сплетение — она успела выудить его из кармана брюк, но и ее сердце билось под остриём ножа в моей руке. Алая капля крови любовно огибала ее высокий лоб.
— Хочешь умереть вместе со мной? — спросил я.
— Может быть.
Я придвинулся ближе, и ее нож проткнул мне кожу. Странно, но и она подалась навстречу моему.
— Почему? — удивился я.
— Боль нужно делить пополам.
— Как глупо и несуразно.
— Согласна.
— Ты самоубийца.
— Ты тоже. И я не про это, — она указала на нож в своей руке.
Та красивая капля крови на ее лице скатилась по губам. Не знаю, зачем, но я нагнулся ближе и поцеловал эту неразумную незнакомку. Она сильнее надавила на нож, я сделал то же. Не знаю, как такое называется. Не знаю, кто она и почему так поступает. Но мне нравились ее соленые красные губы.
Мы отстранились, и она сказала, чуть улыбаясь:
— Ты нам нужен, Айзек. Ты такой же, как и мы: бракованный.
— «Мы»?
Но она лишь молча растянула улыбку и отошла на шаг, пряча нож в карман. А затем и ушла.
Чтоб ты сдох!
— так я крикнула отцу.
Когда-нибудь я убью тебя!
— Радмила—
Не знаю, сколько дней я не выходила из комнаты. Отец стучал в запертую дверь, кричал что-то, молил выйти, но я ни разу не открыла рот, чтобы хоть как-то его успокоить и уверить, что жива. Неделя как сон, даже кошмар, я провела ее в агонии и горячке, не отличая явь от бреда. Знобило и жгло, я чувствовала, как мозги плавятся под костями черепа. Из носа рвалась кровь — вся наволочка пропиталась ею и почернела. Влажные щёки прилипали к ткани, пока тело обливалось гадким потом.
Наверное, это грипп. Холодно в комнате, жарко под мокрым одеялом. Волосы прилипли ко лбу.
— Офи, ты жива? — надоедливо застучал отец. Уже в седьмой раз за вечер.
Пришлось наконец подняться и открыть дверь.
— Доченька, боже мой! — он ахнул. — Что с тобой?
— Все нормально.
— Я вызываю скорую! Ты похожа на труп! Посмотри на себя!
— Не надо.
— Офи, да ты же мерзко выглядишь, фу! И несёт от тебя противно, я аж блевать хочу.
— Зачем ты такое говоришь?
— А что, молчать что ли? Иди умой своё лицо, оно все в блевотине какой-то.
— Отстань от меня, я просто заболела. Научись рот не открывать.
Давно я не чувствовала удары по лицу.
Снова кровь на зубах.
— Как ты со мной разговариваешь? — он больно ткнул меня в лоб пальцами, толкая обратно в комнату. Я завалилась на пол. — Соблюдай субординацию, дура.
— Пошёл ты, старый ублюдок, — сплюнула я на его ноги кровь. Снова разбил мне губы. Любимый отец.
Снова пинки по хребту и голове, я привычно согнулась в защитную позу, совсем как в детстве. Уже совсем не больно. Знакомо и повседневно. Осталось дождаться, пока меня вырубит, и он уйдёт чинить треклятые часы. Ему неинтересно истязать меня, если я не кашляю и не кривлюсь от боли. Вот он — настоящий убийца, соответствующий всем критериям. Такой же страшный, как каннибалы или насильники; он на одной ступени с этими бесами.
Вот он — маньяк с пустыми глазами, похожий на доброго учителя младшей школы.
Вот он, его лик — лик добреца с чёрным существом и родными руками в масле.
— Поеботина, как же ты меня заебала! — Он крепче прочего ударил меня в лицо. — Ну, тварь, больше ты так легко не отделаешься! Всю жизнь мне испортила, блядина!
— Ты сам кончил в мамашу! Я — это твоя ошибка, больной идиот!
