Не все предположения Мета оправдались, и он увидел Хаблау, неистово боровшегося во дворе с человеком, насилу оттащил пса, закрыл в сарае. И только потом дернул за ногу того, кто с головой лежал в сугробе. Уставший от борьбы Амир обмяк, потяжелел, и валенок легко слез с его ноги. Некоторое время Мет рассматривал обувь, затем вновь бросился к сугробу, приподнял за грудки лежавшего в нем. «Амир?» – удивился он. Тот застонал, что-то пробормотал в кровь искусанными губами, еле отстранился, присел, схватился за лицо и стал мотать головой, как китайский болванчик.
Во дворе сошлись аульчане. Мет потрогал на Асе уздечку и прошептал: «Негодяй, – а потом громче: – Убийца! Упек Заура в тюрьму, а теперь за его добро взялся!».
В это же время в аул въехал Газиз. Когда свет фар выхватил сквозь редкий и низкий штакет подворья группу аульчан и сидящего на снегу человека, остановился.
– Это все он, свалился шайтан на мою голову! – закричал сидящий, поднялся и, покачиваясь, пошел к машине.
Газиз узнал Амира, быстро развернул внедорожник, рванул в метельную ночь. Выхватив у Мета ружье, Амир дважды выстрелил вслед, но на сей раз не попал. А в ночи еще долго слышалось урчание уходящего по бездорожью джипа.
Амир сознался в убийстве Теучева, и его осудили. Хватились на следующий день и Османа, но нашли не сразу. Его тело, зацепившееся в весенний паводок за прибрежную корягу, обнаружили в низовье реки рыбаки. Газиза же больше никто не видел, если не считать челноков, ездивших в Турцию за товаром, которые встретили на одном из стамбульских рынков очень похожего на него человека. И даже окликнули. Он повернулся, потом быстро растворился в пестрой толпе. А через несколько лет газеты и телевидение в рубриках международных криминальных новостей передали, что на автостраде под Варшавой взорван в машине крупный кавказский авторитет Мамай… Нельзя убежать от себя и от прошлого, как и нельзя забежать за горизонт…
А пес с той ночи, выпущенный из сарая Метом, тоже ушел из аула и поселился в лесу, под валежником. Рану, которую ему нанес Амир, постоянно свербило. Он часто пытался зализать ее, и не дотягиваясь до холки, опрокидывался на спину, долго ворочался на снегу, оставляя на нем желтовато-бурые пятна сукровицы. Снег был для раны, что бальзам, и успокаивал зуд. Но в груди по-прежнему ныла другая рана. И тогда он выходил на дорогу у леса, застывал, как памятник всему ждущему, скорбно смотрел в даль.
Закончился последний месяц суровой зимы, и в лесу, журча, потекли ручейки, по-весеннему защебетали птицы. Почти обессилевший к тому времени пес все же выполз на опушку, положил голову на лапы, сомкнул глаза и увидел белый в клубах туман и, как святой по воде, побрел по нему, забираясь все выше и выше, туда, где разверзлось небо и проливало мягкий и манящий свет. Хаблау умирал, став легок и бестелесен, освободившись от бремени желаний, тоски и надежд.
А Заур, радуясь свободе, солнцу и весне, возвращался той же дорогой, по которой его увезли и на которой всегда его ждал преданный пес. В комке грязной и облезшей шерсти едва узнал своего Хаблау. Он торопливо поднял отекающую голову собаки и, поняв происходящее, крикнул во весь голос: «Хаблау, я вернулся, не умирай!». И казалось, деревья вздрогнули на той опушке, и сорвавшиеся с них птицы понесли эту радостную весть уходящему в небо псу. Он услышал ее, остановился, а кто-то невидимый широкой ладонью толкнул его в холодеющий лоб – и Хаблау полетел обратно по открывшемуся в тумане белому коридору, разомкнул глаза, увидел хозяина, держащего его голову, и затрясся, изображая подобие радостного лая… Он вернулся!
«Не умирай, Хаблау, не умирай!» – твердил, как молитву, Заур, окруженный вышедшими навстречу и идущими рядом земляками, и вносил его на руках в аул.
Шел обычный газетный день. В соседнем кабинете непривычно бесшумно набирали очередной номер операторы, по коридору изредка, постукивая каблучками, относила полосы на следующую читку главному редактору ответственный секретарь. За окном плыла жара, в кабинете заведующего отделом социальных и нравственных проблем Рустама Гутова также было тихо. Он разбирал редакционную почту для подготовки обзора писем читателей в газету. «Быт, все о своем быте и неустроенности, – и ни строки о чем-то духовном», – посетовал он, – и, ознакомившись с последним письмом, отложил его в сторону.
В дверь осторожно постучали. «Входите – равнодушно разрешил он, не ожидая от очередного посетителя, что тот внесет в его жизнь новое и необычное, а затем подумал: как ему надоела провинциальная рутина, писанина об одних и те же людях, событиях, процессах, и этот вопиющий кризис в собственной душе и в обществе.
В кабинет вошел смуглый человек с трехдневной небритостью и лихорадочным блеском в глазах. Чудаков в газету захаживало немало, посчитав и его таковым, Гутов встретил посетителя с некоторой иронией. Вошедший почувствовал это, но не смутился.
– Слушаю вас, – обратился к нему Рустам.
