Михаил ПЕТРОВ
ГОНЧАРОВ И ШАЙКА МОШЕННИКОВ
В восемь часов вечера, чтобы радостно и торжественно отметить мое возвращение, мы с Милкой величаво входили в небольшой, уютный ресторанчик неподалеку от нашего дома. Ласковая официантка, выставив напоказ все имеющиеся у нее прелести, заботливо препроводила нас к укромному столику и спросила, чего пожелают наши нежные желудки.
- Это пускай решает дама, - галантно ответил я, - сегодня у нее праздник. Сегодня вернулся с блуда ее несравненный муж. Крошка, выбирай все, что только пожелает твоя ангельская душа!
Ангельская душа, пронзив меня свирепым взглядом горгоны Медузы, сосредоточенно уставилась в меню. Я же от нечего делать не менее сосредоточенно вытаращился на голые девкины бедра, прикидывая, как половчее и незаметнее ее ущипнуть. А потрогать там было за что, и я уже хотел приступить к осуществлению своего гнусного и коварного плана, когда по ушам ударил резкий, упреждающий голос всевидящей супруги:
Четыре палочки шашлыка, четыре бутерброда с икрой и пиццу.
- А что будете пить? - задала официантка обязательный вопрос.
- Водку! - упреждая демарш Милки, коротко и четко отрубил я.
- А мне шампанского, - не сдавая позиций, вклинилась она. - Скотина, едва только девка отошла от столика, взорвалась Милка, - если ты еще будешь хамить в моем присутствии - я просто встану и уйду! Мало тебе месяца, который ты провел без меня и неизвестно с кем?
- Ну что ты, Милочка, как можно? Я ни на минуту о тебе не забывал. Ты у меня одна-единственная и неповторимая.
- Пой, пой, соловей, так я тебе и поверила. Ты же шакал! Да-да, бабский шакал! Так и норовишь урвать что плохо лежит. Наверное, ни одну пляжную шлюху не пропустил.
- Ты права, я переспал почти со всем побережьем Черного моря.
Подоспевшая официантка прервала ее клеветнические нападки. Выставив перед нами заказ и откровенно улыбнувшись только мне, она ушла, заговорщицки виляя ягодицами. Набрав полные легкие воздуха, Милка приготовилась обрушиться на меня с новой силой. Однако на сей раз ей это не удалось - помешал грохнувший вдруг оркестр. Ребятушки, видимо, всерьез задумали заняться нашими ушами, со всей моченьки они колотили по барабану и рвали струны гитар, решив громкостью компенсировать издержки музыкального образования. Милка правильно поняла - в этой ситуации ни о какой задушевной беседе не могло быть речи - и потому замолчала. Мысленно поблагодарив квартет, я разлил вино и, улыбнувшись своей благоверной, поднял фужер. Справедливо решив, что понапрасну расходовать свои силы в таком сумасшедшем грохоте нерационально, она тоже подняла бокал. Таким образом благодаря бесноватому квартету у нас воцарилась некая глухонемая идиллия. Мы жевали мясо, пили вино, при этом глупо улыбались друг другу. Это продолжалось не менее получаса, пока вдруг мною не овладело непонятное чувство обеспокоенности. По своему горькому опыту я уже знал, что так просто оно не приходит. Глядя на Милку, я понял, что она находится в схожем состоянии. Стараясь казаться веселым и непринужденным, я осмотрел зал. За третьим от входа столиком сидели два мужика. Они-то и являлись генератором моей нервозности. Довольно бесцеремонно они пялились то ли на меня, то ли на супругу. Видел я их в первый раз, а поэтому, успокоился, решив, что их наглые взгляды носят чисто сексуальный характер и предназначены моей дражайшей половине. Ухмыльнувшись, я наклонился к ее уху и, подначивая, спросил:
- Какой из них твой? Тот, что пожирнее, или тот, что повыше, помоложе?
- Заткнись, дурак! - прокричала она в ответ.
- Это точно, что дурак! Вижу, что даром ты времени не теряла. Всего на месяц тебя одну оставил, так ты тут же себе кобелей завела. Стыда у тебя нет. Распутница и ренегатка!
- Замолчи, ненормальный. Я их вижу впервые.
- Может быть, не помнишь, темно было... - сочувственно предположил я.
- Уймись, мне кажется, они интересуются твоей личностью и даже сличают твою наглую рожу с какой-то фотографией. Сейчас тебя будут либо бить, либо арестуют. Лично я приветствую и то и другое.
К сожалению, она была права. Тот мужик, что потолще и постарше, стрелял взглядом то на меня, то на какую-то скрытую в руках бумажку, не иначе как сопоставляя и идентифицируя мою благородную наружность с каким-нибудь компрометирующим меня быдлом. При этом они громко и оживленно о чем-то спорили. Кажется, моя внешность чем-то не устраивала молодого, потому как он отрицательно мотал коротко стриженной головой. Даже не зная предмета их спора, я был полностью на его стороне. Наконец, найдя, видимо, общий знаменатель, они заговорили о чем-то своем, оставив мою персону в покое, и я им за это был весьма признателен. Однако вечер был испорчен, безо всякого удовольствия допив свою водку, я засобирался домой.
