Лицо матери было озабоченным, во взгляде тревога. Тэмуджин опустил голову. Ему казалось, что он сумел скрыть свою боль и злость. За ужином мать была обходительной с гостями, рассказывала Цотан о пережитом — без жалобы на тяготы и несчастья, все в ее рассказе выглядело забавным.
Толстые щеки Цотан тряслись от смеха, узкие глаза блестели от веселых слез. На него мать как будто даже и не смотрела. А вот увидела все…
— Там что-нибудь случилось? — вновь спросила она.
— Нет, не случилось… Но Борте… И ее мать. Они тут как хозяева, а мы… Не замечаешь, что ли?
— Нет, сын, ничего такого я не заметила. Ты не прав. Но расскажи, что было там, в курене хунгиратов.
Он начал было говорить, но тут же замолчал, развел руками. Рассказывать было не о чем, все гладко, пристойно…
Мать немного подождала, с досадой сказала:
— Так чего же ты ходишь как туча, дождем отягощенная?
Теб-тэнгри пошевелился, протяжно зевнул.
— Матушка Оэлун, не будь строга с Тэмуджином. — Теб-тэнгри громко чихнул. — Его пожалеть, приласкать надо. Сосна от жары источает смолу, печень человека от обиды — желчь.
— Кто обидел Тэмуджина?
Теб-тэнгри чихнул еще громче.
— Духи зла щекочут мои ноздри — с чего бы это? Кто обидел Тэмуджина?
Он думал, что его примут как багатура, как владетеля великого улуса…
— Я этого не думал, Теб-тэнгри!
— Но ты ждал почестей. Или нет? Ждал, Тэмуджин! А ты их заслужил?
— Высокий род моих детей достоин почестей, — строго сказала Оэлун. И ты, сын лучшего из друзей Есугея, должен был напомнить хунгиратам об этом. Можно ли безучастно смотреть, как стая старых ворон заклевывает молодого орленка?
— Но его не заклевали. Чуть помяли перышки. Так это, матушка Оэлун, даже хорошо. Будет смелее, умнее, осмотрительнее! — Теб-тэнгри приветливо улыбался Тэмуджину.
И эта мягкая улыбка, и совсем не мягкие слова вывели Тэмуджина из себя. Крикнул:
— Молчи! Ты помог бежать от Кирилтуха — спасибо! Ты помог жениться спасибо! Ты мог сделать так, чтобы хунгираты приняли меня как равного. Не захотел. Ладно, это твое дело. Но рассуждать, что для меня хорошо, что плохо, не смей!
— Почему, Тэмуджин? — Улыбка шамана стала виноватой, но в глазах замерцали огоньки. — Почему ты можешь мне говорить все, а я — только сладкую половину? Любишь мед — не морщись, когда жалят пчелы. Да, я мог оградить тебя от злословия хунгиратов. Да, я не сделал этого. А почему? Вы с матушкой думали найти в курене хунгиратов покровителей и заступников. Напрасные надежды. Я это понял сразу. Но я хотел, чтобы и ты это понял, так же, как я. И ты теперь знаешь, что хунгираты примут тебя, однако не как нойона — как пастуха их стад.
Оэлун смутили слова шамана. Она глянула на сына, как бы спрашивая так ли это? Тэмуджин отвернулся. Что тут скажешь, так все и было. Шаман ничего не прибавил, не убавил.
— Где же нам искать опоры и защиты? — с отчаянием сказала Оэлун. Одинокое дерево и слабый ветер выворачивает с корнем.
— Разве вы одни разорены, унижены? Разве мой отец Мунлик, мои братья не разделили вашу участь? — Теб-тэнгри уже не улыбался, в голосе прорывалось раздражение. — Я поеду по куреням, буду говорить с теми, кто принадлежал вашему роду. Они возвратятся. Но ты, Тэмуджин, не уподобляйся линялой утке, прячущейся от ястреба в камышах. Взлети над степью кречетом. Я говорил — выбирай. Что ты выбрал, Тэмуджин?
Шаман замолчал, ожидая ответа. Тэмуджин отвернулся от его острого, вопрошающего взгляда. Было глупо надеяться, что Теб-тэнгри поможет ему обрести покровительство хунгиратов. Шаману он нужен тут, чтобы собрать улус Есугея. Его отец Мунлик и братья пасут стада Таргутай-Кирилтуха и будут пасти до скончания дней своих. Им некуда идти. Для них одна надежда — он, Тэмуджин. Если он возвратит улус отца, Мунлик и его сыновья снова будут жить, как жили в старину. А сколько таких, как Мунлик и его сыновья? Много. Может быть, сотни, может быть, тысячи. На них-то и надеется шаман. Ну, а он может ли, должен ли все свои надежды возлагать на шамана? Не заметишь, как окажешься у него на коротком поводке, станешь думать его головой.
— Подождем…
Мать, тоже ждавшая ответа, одобрительно наклонила голову: она не хотела, чтобы решение сына было торопливым и легкомысленным.
А Теб-тэнгри насмешливо хмыкнул. Больше об этом не говорили. Утром, когда Тэмуджин проснулся, шамана уже не было — уехал.
Цотан гостила еще несколько дней. Перед отъездом она достала из своей повозки доху черного соболя, подбитую узорчатым шелком, с поклоном преподнесла Оэлун.
— Прими от меня… У тебя доброе сердце. Будь моей Борте матерью, такой же, какой была я. Оберегай ее.
Пухлым кулаком вытерла глаза, глянула на Тэмуджина, и он понял, что толстуха догадывается о его неприязни к ней и ее дочери, ко всем хунгиратам. А-а, пусть…
Вместе с Боорчу проводил ее до кочевий хунгиратов.
