Хоахчин пошла на них — с седыми распущенными волосами и одичалыми глазами. Воины переглянулись, подхватили своего товарища и вышли за ворота.
Хоахчин положила брата и Цуй рядом, укрыла одеялом, села возле них, поджав под себя ноги.
— Зачем я пережила вас? Зачем мои глаза видят это? Ой-е!
…Через несколько дней в городе начались пожары. Рыжее, как борода хана, пламя взвивалось выше башен, выше пагод, рушились крыши императорских дворцов, щелкала, лопаясь, раскаленная черепица, обугливались деревья в пышных садах, от сажи и пепла стала черной вода каналов и рукотворных озер. Срединная столица горела больше месяца.
В пламени пожара погибло многое из того, что питало гордость государей дома Цзинь, что было сотворено умом и трудом людей, живших в легких домиках, полыхавших, как солома.
Черный пепел стал могилой для Хо, Цуй и Хоахчин, для тысяч других богатых и бедных, счастливых и несчастных.
Сам хан не пошел в Чжунду. Не достигнув Великой стены, он с кешиктенами остановился летовать у Долон-нура. Тут была терпимой жара и росли хорошие травы. Принять сокровища Алтан-хана послал Шихи-Хутага, Онгура и нойона кешиктенов Архай-Хасара. Они возвратились с караванами, нагруженными тяжелыми вьюками. Тканей в Чжунду захватили так много, что шелк, не жалея, скручивали в веревки, увязывали им вьюки. Однако не одни лишь ткани доставили караваны. В ханском шатре разложили только небольшую часть сокровищ Алтан-хана, но от них рябило в глазах. Серебро, золото, самоцветы, жемчуг, фарфор, блеск шитья халатов Алтан-хана и его жен, зонты, оружие, сбруя… Все — отменной красоты.
Вместе с Хулан хан осмотрел богатства, добытые его храбрыми воинами, сел на свое место, скрестил ноги. Хулан примеряла то один, то другой халат, смотрелась в бронзовое, оправленное в серебро зеркальце…
— Все ли вы забрали в хранилищах Алтан-хана? — спросил он у Шихи-Хутага.
Шихи-Хутаг развернул книгу, простеганную шелковыми шнурами.
— У них, великий хан, везде порядок. Все, что хранилось, было занесено сюда. Мы сверили — ничего не упустили. Главный хранитель передал сокровища из рук в руки.
— Так. Ну, а себе кое-что взяли?
Взглянув на Онгура и Архай-Хасара, Шихи-Хутаг промолчал. Выходит, взяли… Хан сразу посуровел.
— Говорите!
— Сами мы ничего не брали, — сказал Архай-Хасар. — Но хранитель сокровищ преподнес нам подарки.
— Что же ты получил, Архай-Хасар?
— Да так… Доспехи… Меч Алтан-хана.
— А ты, Онгур?
— Шелка травчатые, чаши серебряные…
— Что досталось тебе, Шихи-Хутаг? — Хан говорил все медленнее, все больше суживались его светлые глаза.
— Ничего, великий хан. Я сказал хранителю: «Все, что принадлежало Алтан-хану, теперь принадлежит Чингисхану, и как смеешь ты, грязный раб, раздаривать его добро?»
— Вы слышите? Недаром я избрал Шихи-Хутага блюстителем и хранителем Великой Ясы[27]. Вы нарушили мое установление. Потому возвратите все, полученное таким недостойным путем. Идите. — Хан взял из рук Шихи-Хутага книгу с описью, полистал твердые страницы, жалея, что ему недоступна тайна знаков. — Почитай, что тут написано.
— Я не могу сделать этого, великий хан. Их язык и их письмо.
— А как же ты сверял-проверял?
— Я нашел людей знающих. Они мне читали — я запоминал. Одного из этих людей я привез тебе. Он хорошо говорит по-нашему и называет себя родичем Елюй Люгэ.
— Позови его сюда.
В шатер вошел рослый человек с длинной, почти до пояса, бородой, степенно поклонился.
— Шихи-Хутаг говорит, что ты родич Елюй Люгэ.
— Да, великий хан. Мое имя Елюй Чу-цай. Как и Люгэ, я один из потомков государей киданьской династии. — Голос у Чу-цая был густ, раскатист, говорил он сдержанно-неторопливо.
— Ваши предки были унижены. Я отомстил Алтан-хану за вас. Ты должен быть мне благодарен.
— Великий хан, мой дед, мой отец и я сам верно служили дому Цзиней. Я был бы виновен в двоедушии, если бы, обратясь лицом к тебе, стал радоваться бедствию моего прежнего повелителя.
— А твой родич Елюй Люгэ? — хмурясь, спросил хан. — Не станешь же говорить, что он тоже думает так.
— Люгэ — воин. Потому наши мысли и поступки не всегда сходны. Чувству вражды и ненависти нет места в моем сердце.
Хан перебил его сердито-насмешливо:
— Но это не помешало тебе помочь Шихи-Хутагу очистить хранилище Алтан-хана. Как же так?
— Посмотри, великий хан, хотя бы на седло, лежащее у твоих ног.
Золотые узоры тонки и легки, будто сотканы из шелковых нитей. Нет ни единого лишнего завитка, все сплетения, пересечения согласны друг с другом. Любая из этих драгоценностей совершенна, любая есть воплощение вековых поисков разного рода умельцев. Я не хотел, чтобы все это было расхищено, изломано, разбито, сгорело. Как это случилось с древними книгами.
— Бережливый… Но книгу можно написать, золотое седло — сделать.
— Можно, великий хан. Но… книга — хранилище человеческого ума, изделие — хранилище его умения. Все уничтожая, мы обрекаем себя на поиски того, что было давно найдено, на познание познанного.
Его рассудительность пришлась по нраву хану, и он спросил:
— Будешь служить мне?
— Мои руки не умеют держать оружие, великий хан.
