– Давай не будем обсуждать наши дела с посторонним человеком.
– А он ничего не слышал, – сказал Беспалов, обращаясь к Коротаеву. – Я правильно говорю?
– Правильно, – подтвердил Коротаев.
– Вот и отлично, – сказал Порохов по-свойски. – Открывай чемодан, Женя. Хватит лясы точить.
Его глаза неотрывно следили за манипуляциями Коротаева. Беспалов тоже не сводил глаз с его пальцев.
Хромированные кнопки пропищали комариками. Крышка откинулась. При виде груды сверкающих камней Порохов присвистнул.
Он умер с губами, сложенными в трубочку. Содержимое его черепа шлепнулось на траву, покрытую листьями. Даже зажмурившись, Коротаев продолжал видеть вспышку в темноте. Изначально оранжевая, она постепенно превратилась в малиновую, потом в багровую.
Раздался удар о землю. Открыв глаза, Коротаев увидел тело Порохова, лежащее на боку с поджатыми ногами. Он словно бы продолжал сидеть на корточках, хотя на самом деле уже не сидел, и не лежал, и вообще находился неизвестно где. То, что видел перед собой Коротаев, было безмозглой мясной тушей, наряженной в человеческую одежду. Вот какой была смерть. Она превращала людей в нечто совершенно иное, лишенное жизни, движения, смысла.
– Закрой контейнер, – велел Беспалов, целясь в Коротаева.
У него было лицо убийцы. Прядь волос живописно перечеркивала бровь и глаз.
– Не надо меня убивать, – попросил Коротаев, в штаны которого потекло. – Я сделаю все, что от меня потребуется.
– Для начала захлопни крышку, – сказал Беспалов.
– Но…
– Если ты не можешь сделать такой пустяк, то как я могу полагаться на тебя в остальном?
Коротаев подчинился. Контейнер захлопнулся. Почти одновременно прозвучал второй выстрел: шпок!
Пуля вошла Коротаеву чуть ниже левого глаза, выломив из затылка большую плоскую кость, похожую на черепок. Глаз не лопнул, а быстро скользнул по щеке и шлепнулся Коротаеву на грудь. Он успел почувствовать это до того, как был затянут ревущим черным водоворотом, в котором вращались, мелькая, обрывки то ли воспоминаний, то ли грез: мальчик на зеленом горшке… испачканный порнографический журнал… убитый из рогатки воробей… смеющаяся невеста в фате… плачущая жена в шубе из искусственного меха… кашляющий отец… подбоченившаяся мать… опять мальчик на горшке…
Все было таким бессмысленным, таким ненужным. Как груда стекляшек в сумке.
Проследив, как Коротаев, подергиваясь, умер, Беспалов, задумчиво выпятив нижнюю губу, осмотрел место преступления. Для начала он бросил между трупами иконы, которые якобы стали причиной ссоры. Потом вытер свой пистолет и вложил в мертвую руку Порохова, а его пистолет взял себе. Получилось не очень убедительно, но, учитывая профессиональный уровень отечественной полиции, этого могло оказаться достаточно. Им ведь главное не преступление раскрыть, а найти «стрелочника», на которого это преступление можно списать. Напишут в протоколе, что Порохов прикончил подельника, а потом внезапно загрустил и застрелился сам. Почему вдруг? Чужая душа – потемки.
Усмехаясь, Беспалов вернулся к машине и посмотрел по карте, где находится ближайший населенный пункт. Нужно было как можно быстрее найти ювелирный магазин и толкнуть несколько алмазов, чтобы обзавестись деньгами для ухода в подполье. Дело представлялось несложным. Проще, чем двойное убийство, совершенное несколько минут назад.
Место для засады было идеальное. Вокруг простирался густой лес, но прямая дорога просматривалась примерно на километр, чтобы Варя успела увидеть белую «шкоду» и попросить водителей остановиться. Узкая двухрядная полоса не позволяла прижаться к обочине, но это было даже хорошо. Неподалеку имелся съезд, куда и будет направлен автомобиль, потому что иных вариантов не было. Как только «вольво» остановится, сибирякам предстояло совершить нападение. При наличии огнестрельного оружия это не предвещало никаких осложнений.
Емельянов и его люди справятся с дальнобойщиками играючи. Загонят в фургон, как бычков в загон, заставят отдать камни, а потом… потом видно будет. Впрочем, все трое мужчин, сидящих в «шкоде», достаточно ясно представляли себе, какой будет судьба пленников.
Рассвет занимался томительно долго, словно солнцу не хотелось оказаться свидетелем грядущих событий. Хотя, конечно, это была сентиментальная ерунда. Солнце повидало на своем веку столько, что его уже ничто не могло смутить. Миллиарды людей мучили других в его лучах и умирали сами. Так было задумано тем, кто все это создал. Никто не мог избежать страданий – в противном случае эта грандиозная постановка теряла всяческий смысл.
Что-то в этом роде думал Валерий Емельянов. Он не был философом или искателем смысла жизни. Просто, когда долго находишься в неподвижности и неопределенности, нужно себя чем-то занять. Обычно в таких случаях люди думают. Именно этим занимался Емельянов.
