– Может быть, там другие собаки? Хотя, что я говорю! – Сашка уже успокоился.
Он помолчал, а затем, как бы разговаривая сам с собой, продолжил:
– Хотя, если мясо хорошо вымочить в уксусе… то можно попробовать.
– Ты это серьезно? – спросил я.
– А что? Мясо есть мясо. А при такой собачьей жизни и собачье мясо сгодится!
– У нас нет уксуса! – приняв все всерьез, сообщил Борис Иванович.
– Что, совсем нет? – поинтересовался Паскевич.
– Бутылок десять наберется. Но это даже на одну собаку не хватит!
– Ничего! – подсказал Алексей. – Будем коптить!
Мы все так и покатились со смеху.
– Мы все пленники предрассудков! – заговорил Паскевич, когда смех умолк. – Возьмите, например, евреев и арабов. Они не едят свинины.
– Теперь едят, да еще как! Я хотел сказать, ели, когда были живы, – поправился Николай.
– Неважно! Свинины они не ели, но зато ели собак!
– Это не евреи, а финикийцы, – уточнил я.
– Какая разница! Финикийцы – это те же евреи, но в древности.
Саша любил приводить исторические примеры, но постоянно путал Юлия Цезаря с Александром Македонским, а Карла Великого с Карлом XII. Пипина Короткого он почему-то считал Римским папой, а Робеспьера – итальянским художником. Причем, переубедить его было почти невозможно. Как-то мы сильно поспорили об Аристотеле, которого он упорно считал узбеком. Потом выяснилось, что он перепутал Аристотеля с Авиценной.
С ним было невозможно спорить. Во время спора он напускал на себя такой апломб, что у его противника невольно начинало закрадываться сомнение в собственной правоте.
Саша был неподражаем! Бывало, когда нужно было «достать» дефицитный товар, он шел прямо к директору магазина и, небрежно подавая руку для пожатия, называл свою фамилию. Но как называл! Он называл ее так, что тот поспешно вскакивал с кресла и смущенно лепетал о том, что ему приятно познакомиться с Паскевичем, причем на лице директора была написана мучительная борьба мысли, пытающейся извлечь из памяти столь известную фамилию, в значительности которой не было сомнения. Товар быстро появлялся уже в упаковке. На прощание Паскевич снисходительно говорил: «Если что надо – звоните». Директор провожал его до выхода и, когда возвращался назад в свой кабинет, бросал многозначительный взгляд на продавцов, застывших в почтительных позах.
Его жены, я имею в виду жен, оставшихся в прошлой цивилизации, обязаны были беспрестанно им восхищаться. Сашка требовал восхищения и, когда оно, наконец, иссякало, а в семейной жизни это может случиться быстро, любовь к жене сменялась обидой, которую он уже не прощал. Женщин он любил потому, что они любили его. Больше всех Сашка любил себя. Любил страстно. И вместе с тем, он был весьма интересным человеком, преданным другом и, я уже не хочу повторяться, прекрасным специалистом.
– Так ты что, серьезно думаешь, что девочки у нас рождаются от белкового голодания? – вывел меня из размышления вопрос Алексея к Паскевичу.
– Точно! От крахмала! – безапеляционно подтвердил Паскевич.
– Я тебя серьезно спрашиваю!
– А я тебе серьезно отвечаю!
Сашка пустился в «глубокомысленные» рассуждения в области генетики и обмена веществ, законов популяции и сексологии. «Если его не прервать, то он будет говорить до утра», – подумал я.
– Таким образом, – тоном профессионального лектора продолжал тем временем Паскевич, – как только мы решим проблему белковой недостаточности, мы, тем самым, решим проблему нормального соотношения полов в рождаемости!
– Должен тебя огорчить! – прервал я его. – Боюсь, что мы имеем дело с более сложным и более грозным для нас явлением. Что мы можем сказать о прошедшей эпидемии? Первое: вирусы, я говорю, вирусы, потому что эпидемия носила комплексный характер и в ней были задействованы несколько вирусов, не имеют другого носителя, кроме человека. То есть, не был создан резервуар вируса. И это большое счастье! Если бы его переносили животные или насекомые, то эпидемия бы на этом не закончилась. Но второе: среди вирусов, по-видимому, был один искусственно созданный и содержащий в себе информацию близкую с информацией, закодированной в «у»-хромосоме. Поэтому смертность среди мужчин была выше.
– Но тогда, – возразил мне Алексей, – должно было остаться в живых много женщин.
