Нас прервал Кандыба. Мне показалось, что он чем-то смущен.
– Сегодня на рассвете Валигура ускакал на коне неизвестно куда, – сообщил он.
– Он был вооружен?
– Как все! – пожал плечами Кандыба, – что он натворил?
– Да так, ничего, – пробормотал я, не желая посвящать его в свои интимные дела, – во всяком случае, если вдруг объявится, то задержите его и разоружите. Разузнайте, с кем он дружил.
– Нет! Ни я, и никто из наших в суде участвовать не будем. Это ваше дело! Судите и, как вы решите, так и поступайте.
Я поднялся, давая понять, что разговор закончен.
– И вы утвердите любой наш приговор? – с сомнением переспросил Кандыба.
– В этом нет необходимости. Во-первых, преступления были совершены по отношению к вам и вам надлежит судить преступников. Во-вторых, вы еще не входите в нашу общину и, следовательно, не нуждаетесь ни в каком одобрении вашего решения.
– Но мы решили присоединиться к вам!
– Этого недостаточно. Теперь вас должно принять собрание общины.
– Ну, это формальность.
– Не формальность, дорогой мой, а принцип. А если принцип сводится к формальности, то тогда со временем он исчезает.
Кандыба усмехнулся:
– Трудновато с привычками.
– Ничего, привыкнете.
– Ладно, я пошел.
– Это все продолжение нашего спора на поляне? – спросил Виктор.
– А ты что, после всего, что видел, продолжаешь еще со мной спорить?
– Не то чтобы спорить… Есть сомнение: удастся ли все это осуществить? Ты же видишь, с чем мы сталкиваемся. Сколько раз пытались переделать человека, переделать его биологическую природу, его страсти, его желания. И что вышло?
– Ты меня не понимаешь! Я не собираюсь переделывать человеческую природу, страсти и желания! Это никогда никому не удастся. Да и не нужно. Просто надо выделить главное в человеке и это главное по мере сил развивать.
– И ты знаешь это – главное?
– Знаю!
– Интересно? – он не скрывал иронии.
– Чувство собственного достоинства. С этого надо начинать. Воспитать его у человека, сделать главной духовной ценностью. Унижение убивает гражданственность, порождает апатию и безразличие…
– Можиевский это прекрасно понимал.
– То есть?
– Я имею в виду его «бабушек». Они предварительно секли захваченных девушек. Постой, постой! Мне сейчас пришла аналогия. Может быть она тебе покажется нелепой. Ведь чем занимались наши бюрократы в семидесятых и в начале восьмидесятых годов? Они, образно выражаясь, «секли», то есть подвергали унижению своими запретами и различного рода инструкциями чуть ли не всю мыслящую часть населения. Это та же экзекуция, унижающая достоинство человека и порождающая апатию!
– Аналогия абсолютно верная. Если помнишь, нашу биологию высекли, как публичную девку, в тридцатых и сороковых годах, после чего она, действительно, стала публичной девкой!
– Начали не с биологии, а с литературы, искусства…
– Вот! Видишь, у насилия очень ограниченная, примитивная, но действенная методика. Перво-наперво – подавить у человека чувство собственного достоинства. Происходит своего рода селекция. Тех же, которые не поддаются и становятся врагами, уничтожают физически. Остальных превращают в рабов. Понял?
– И в этой простоте – действенность!
– Ты в этом имел возможность убедиться. Вспомни, как вела себя Ильга и какие слова она тебе говорила.
– Не напоминай мне об этом! – он встал и заходил по комнате, – как вспомню ее – покорную, беспомощную… Ее слова «…ты не отдашь меня всем?..», хочется выть от бешенства.
– Вот что бывает, когда переходишь от абстрактной теории к конкретным обстоятельствам…
– Я думал, что ты простил меня…
– Причем здесь я? Ты разберись с собой…
– Мне простить себя трудно. Наверное, это до конца жизни будет преследовать меня. Я видел своими глазами, к чему такая теория может привести!
– Тем не менее она реальна! Даже, пожалуй, реальнее, чем наши планы…
– И это говоришь ты?!
– Знаешь, если я ненавижу ее, это не значит, что я не учитываю ее реальной силы. Дело в том, что мы идем против, если не исторической необходимости, вызванной неизбежной деградацией производства, то против проторенного пути развития. Хотим избежать этих этапов. Надеюсь, что это нам удастся. Но только надеюсь, а не уверен.
– Не уверен, но все-таки взялся?
– Взялся и буду действовать так, пока есть силы.
– Однако, ты кое в чем противоречишь сам себе.
– В чем же? – спросил я, набивая трубку.
– Во-первых, ты унизил меня тем, что напомнил о моем падении, ударил по больному месту.
– Если бы я не считал тебя своим другом, я бы, конечно, воздержался в данной ситуации напоминать тебе.
– А другу, значит, можно? Хотя, спасибо! Ты меня впервые после всего происшедшего назвал другом.
– Другу можно, если друг понимает! Потом, я очень ценю твою способность к нестандартному мышлению. Такие удары по больному месту стимулируют мысль. Я надеюсь, что ты сможешь много чего подсказать нам!
– Ну, после такого объяснения у меня нет никаких претензий, – он широко улыбнулся и я впервые увидел в его глазах блеск, знакомый мне раньше, когда наши споры затягивались далеко за полночь.
– Какие же еще противоречия? – я взглянул на часы.
