Инстинкт самосохранения обнулился, Мишка, красный, как перезревший помидор, вскочил с места и, страшно выпучив глаза, заорал на Бабая:
– Товарищ капитан второго ранга, вы негодяй! Я сожалею, что отменены дуэли!
Офицеры аплодировали стоя, командир делал вид, что ничего не расслышал, Бабай сидел с каменным лицом, всем видом показывая, что отвечать на дерзость ниже его достоинства.
В Лиепае ошвартовались к привычному месту в Зимней гавани. Началась подготовка к переходу в Севастополь. Готовность к переходу проверяла флотская комиссия во главе с замкомандующего Балтийским флотом. Больше других досталось механикам и штурманам, но, по традиции сделав ряд замечаний, переход разрешили. До выхода оставалось несколько дней, команда отдыхала. Голобородько заглянул к Мише.
– Мишаня, ты картины из таможни не забирал?
– Да на фиг они нужны? Переться туда по этой мерзкой погоде никакого желания нет. Да и не до них.
Васильченко сильно переживал, он понимал, что после инцидента с Бабаем его дальнейшая служба под большим вопросом.
Достав из стола таможенную справку, он еще раз ее прочитал. Игорь настаивал:
– Ну видишь же – «художественная ценность», я бы не оставил.
Миша не спеша оделся, придирчиво осмотрел себя в зеркало, поправил фуражку и двинул на выход. Путь был не близкий, выйдя с территории гавани, зажав носы, друзья пробежали мимо маслоэкстракционного завода. Автобус ждали долго, незлобно матеря погоду. Трясясь в старом раздолбанном «Икарусе» с гармошкой посередине, Васильченко уже не раз пожалел, что послушал Голобородько. Тот, чувствуя его настроение, беспрерывно сыпал анекдотами.
В таможне кроме скучающего дежурного никого не было, интерес проявила только жирная таможенная муха, сделав пару кругов над посетителями и поняв, что с этих взять нечего, уселась на стенд «Будни Лиепайской таможни». Миша протянул справку.
– Мне бы картины забрать.
Покрутив перед глазами справку, таможенник протянул ее обратно.
– Видите ли, все сроки вышли, и картины были отправлены в магазин реализации конфиската.
Узнав адрес и режим работы магазина, ребята отправились на судно.
На следующий день утром Миша еще до открытия топтался у входа в магазин. Вредная баба неопределенного возраста, увешанная копеечной бижутерией, наблюдала за ним через витрину, но открыла двери ни минутой раньше. Протянув ей справку, он объяснил ситуацию. Продавщица долго копалась в каком-то журнале, делая пометки. Наконец она обратилась к Мише:
– Ваши картины проданы.
На всякий случай Васильченко поинтересовался:
– А деньги?
Тоном учительницы младших классов она продиктовала:
– Молодой человек, средства, вырученные от реализации конфиската, идут в доход государства.
Для родного государства Мишке было не жаль, но душило любопытство. Он изобразил на лице полное безразличие и совершенно незаинтересованным тоном спросил:
– А за сколько хоть продали, если не секрет?
Еще раз сверившись с журналом, дама проскрипела:
– После оценки в художественном салоне одну картину продали за пятьдесят шесть рублей, вторую за девяносто, а ту, что метр двадцать на восемьдесят, за сто восемнадцать рублей.
У Васильченко на лбу выступила испарина, до него вдруг дошло, что финансовое управление Черноморского флота ценит его меньше, чем художественный салон города Лиепаи.
Возвращался Миша не спеша, с ним происходили серьезные метаморфозы. Это ж надо, за неделю двести шестьдесят четыре рубля нарисовал, а это больше, чем оклад, звание и морские вместе взятые. Вот он, выход! По приходу в Севастополь напишу рапорт, и пошли все на фиг. Займусь любимым делом, да еще деньги за это будут платить немалые, а главное, никаких тебе Бабаев. Когда решение принято, становится легче, как будто гора с плеч свалилась. Походка стала увереннее, плечи расправились, взгляд орлиный. По трапу он поднимался уже как триумфатор. На юте ему встретился зам, у того немедленно сработал рефлекс «мимо тещиного дома», тоном, не терпящим возражений, он выпалил:
– Васильченко, вы мне нужны!
Широко улыбаясь, даже и не думая дерзить, а просто констатируя, Миша ответил:
– А вы мне нет!
И прошел мимо. Ситуация развернулась на сто восемьдесят градусов. Решившему завязать со службой Мишке Бабай сделать ничего не мог. На очередную угрозу он отвечал смехом. Ему было хорошо, Бабаю плохо.
