Все. Мы его вычислили. Вот он, гад и убийца, утопивший Прекрасную Купальщицу. Мишель Серро – француз, архитектор, купивший дом три года назад. Прибывший с континента в субботу. Подъехавший к своей вилле с девушкой в пять. А в семь или чуть раньше швырнувший тело несчастной со скалы в океан.
– Ну, что теперь, сыщик Алиса?
– Кофе! Утрясти чувства и устаканить мысли.
А что я еще могла сказать? Мне срочно надо было сесть где-то подальше от стен, за которыми, может быть, прямо сейчас ходил этот убивец. Сесть, собраться с мыслями, что делать дальше. Звонить ли инспектору – или кто он там – Алипиу? Попробовать войти в его дом – убийцы, в смысле, а не инспектора, – глянуть недреманым оком, вдруг угляжу какие улики? Что я собиралась углядеть, мне было неясно. Но ведь должны быть какие-то следы… Или их полное отсутствие, что тоже можно счесть уликой.
Мы вернулись назад к развилке. Оказалось, бар, про который я думала, что он закрыт намертво, работает. Пока мы там шарахались по домам бананового барона и благородной грымзы-адвокатши, кабачок открылся, запертая ранее дверь распахнулась, на веранду под навесом выскочили выцветшие, некогда красные столики, над входом возникла клетка с покрикивающей желтощекой птицей.
За стойкой стоял дед, протирая стаканы замызганной тряпкой. За ним на стене висел его собственный портрет сорокалетней давности, на котором мужик лет тридцати – мой ровесник, в общем – с черными кудрями, белозубой улыбкой, в расстегнутой на груди рубашке-поло и спортивной ярко-синей куртке. За стойкой же был грузный старик, седой, глубокие морщины у глаз, покрытые узлами вен руки в закатанных рукавах полосатой серенькой рубашки. Режущий глаз контраст, душераздирающее зрелище. Когда я буду старой, ни за что не повешу на стену свой молодой портрет.
Гонзу взял мне привычную чашечку эспрессо, себе – малек пива, и мы выперлись из бара на улицу и уселись за столиком – ровесником портрета. С одной стороны открывался вид на электрическую подстанцию, стоящую чуть выше по горе, с другой – черепичные рыжие крыши, как ступени с горы, и дальше внизу все та же взлетная полоса вдоль океанской синевы.
– Мы же пойдем к нему?
– Нет.
– Почему? Мы же не скажем, что знаем, что он убийца. Ты что-нибудь придумаешь. Ты вон какой молодец. Врешь, как дышишь. И ему наврешь что-нибудь.
– Нет.
– Но мы же должны убедиться.
– Нет.
Вот уперся, «нет» да «нет», понимаете ли. Но я тоже уперлась.
– Ну, нет так нет. На «нет» и королевского суда нет. Сама управлюсь.
Я бросила на стол две монетки по пол-евро, встала и пошла. На повороте, там, где дорога начинает подниматься на гору к трем одинаковым виллам, я обернулась. Гонзу по-прежнему сидел за столиком, как обычно, выставив вперед ноги, и тянул из горлышка свое пиво. Перед ним на столе лежал телефон. Хрыч старый, сошел на финише. Струсил. Сейчас своему дружку-копу звонить будет. Ну ничего, пока позвонит, пока расскажет, пока те приедут, я успею. И очень даже хорошо, что он в полицию сообщит. А то мало ли что. А так мне не страшно. Копы приедут и спасут меня от маньяка.
Вот сейчас явлюсь к нему и скажу: «Где моя сестра? Она мне эсэмэску прислала, что тут, с тобой». Или лучше: «У меня письмо для вашей девушки, позовите ее». Или: «Мишель Серро? Вам письмо от… э…» Если бы я знала, как звали мою Прекрасную Купальщицу…
Что бы придумал Эндин Люсьен? Он-то всегда запросто является в любой дом. То прикинется доставщиком пиццы – ничего, что ее никто не заказывал, – то он, типа, номером дома ошибся. И, главное, ему всегда открывают, впускают, никто ни разу через закрытую дверь не проорал, чтобы он убирался, его сюда не звали.
Во, придумала! Я скажу, что я из аэропорта, что русалка не получила одну сумку, забыла, а я ее, сумку эту, привезла. А почему в аэропорту решили, что сюда надо тащить потерянный багаж? А потому… Хрен знает почему. Если спросит, на ходу сочинять буду.
Только у меня никакого багажа нет. И магазинов тут нет. А идея хорошая.
Сзади застрекотал мотоцикл. Ага, едет. Я встала на краю дороги. Никаких тротуаров тут и в помине нет, бетонная канавка, за ней сразу бетонный забор. Гордо скрестила руки на груди, нацепила надменную улыбку. Наполеон на Аркольском мосту. Чтобы улыбка выглядела понадменнее, повторяю про себя: «Я гордо и надменно улыбаюсь», – транслирую надменность в пространство.
Подкатил Гонзу. К моим ногам. Кривится ухмылкой.
– Ну что, – говорю, – позвонил копам?
– Нет.
Немногословный ты мой.
– Слушай, я придумала. Мы придем к нему и скажем, что доставили забытый в аэропорту багаж, что русалка наша забыла там сумку. Правдоподобно же. И посмотрим, что он на это скажет. Он отпираться начнет: «Нет тут никого и не было, и в аэропорту никто ничего не забывал». А мы: «Сумку забыла молодая сеньора со светлыми длинными волосами, голубыми глазами…» Он занервничает, начнет путаться. Вот увидишь, обязательно начнет! А мы тогда: «Это дом номер шестнадцать?» А он радостно: «Восемнадцать!» А мы: «Ой, мы адресом ошиблись». Только вот сумку надо где-то взять.
