Мохнатый волкодав рвался с цепи, роняя злобную слюну на снег.
— Борис Рувимович, здравствуйте! Вам насчет нас не звонили?
— Девочка моя, если бы мне не позвонили, я бы спустил кобеля и не вышел на крыльцо. Это во-первых. А во-вторых, я не запускаю в дом двух незнакомых людей. Только по одному. Зачем мне лишние свидетели? Но есть в ваших глазах что-то такое, что ради вас я изменю правилам. Заходите в дом. Я его придержу.
Они прошли мимо, опасливо косясь на беснующегося пса.
— Слушай, я его испугался до смерти. Серьезно. Это как нужно тренировать пса, чтобы он стал такой злобный?
— А его никто и не тренировал. Посади тебя на цепь, и такой же станешь. В Германии кобелей на цепи не держат?
— Нет, конечно. Придут члены общества защиты животных и навесят такой штраф, что сам залаешь.
— Отсталые вы люди!
Вернулся в дом хозяин. Животик, жилет, лысина, очки, седая бородка под Ленина.
— Что, похож? Вижу по выражению ваших лиц, что похож. Это же надо такое невезение! Смертельно ненавидеть человека и быть на него похожим. Впрочем, если быть справедливым, то облик Ильича придает мне некоторую респектабельность. Вы не находите? Давайте ваш документ и пройдемте в студию.
Штативы, светильники, старинный аппарат «Лейка» на треножнике, ширма, аммиачный запах реактивов.
Усадил Михаэля на стул. Долго смотрел в объектив.
— За такую длинную шею надо брать дороже. Вы знаете, в наше время не было таких длинных шей. Посмотрите на старые спортивные хроники, и вы заметите, насколько атлетичнее стали молодые люди и насколько похорошели современные женщины. Но длинная шея делает мне проблемы. Объясняю. Мы хотим содрать старую фотографию и вклеить новую. В чем трудность? А главная трудность в том, что часть круга старой печати, которую я изображу, должна уместиться на темном фоне плеча. Тогда ни один спец не заменит подделку. А если часть штемпеля ляжет на белое поле над плечом, что обязательно произойдет при длинной шее, тогда при тщательной проверке можно будет придраться к моей работе. Понятно? Ничего вам не понятно. Если вы будете просто втягивать голову в плечи, станете похожим на горбуна. Сейчас я дам вам зеркало. Смотрите, вы выдвигаете вперед подбородок, напрягаете мышцы затылка, не забывая при этом сидеть ровно и держать лицо параллельно оси тела. Ну-ка, ну-ка. Отлично. Вот в такой позе ваши уши получатся у вас на плечах. И когда я максимально подниму вашу макушку к верхнему краю фотографии, у нас останется очень мало белого поля. Показываю, как надо сесть.
Сел и показал.
— А теперь внимание. Снимаю.
Он накрылся темной накидкой, сверкнул вспышкой, достал рамку с негативом и вышел в другую комнату.
Вернулся, держа в руках бутылку.
— Все получилось, но фотографию нужно поджелтить для прибавления ей возраста, а мои старые мозги необходимо просветлить. Посему предлагаю вам по глотку хорошего армянского коньяку. Пройдемте на кухню.
Усадил за стол. Достал из холодильника лимон. Сноровисто нарезал кружочками.
— Квазиспециалисты утверждают, что лимон, которым мы обычно перебиваем терпкость напитка, якобы абсолютно гастрономически несовместим с виноградными спиртами, настоянными на дубе. Бред! — Фотограф разлил душистый напиток по пузатеньким бокалам. — Ничто так не оттеняет вкус благородного напитка, как тонко нарезанный лимон. Только надо обязательно съесть его вместе с корочкой. Ну, за успех вашего предприятия. — Он поднял бокал, не чокнулся, лишь изобразил соответствующий жест рукой и выпил, не дожидаясь, пока заказчики последуют его примеру.
Смачно всосал сок лимона. Пожевал. Просветлился лицом.
— Велеречив стал с годами. Вы знаете, я никогда не беру новые бланки паспортов. Неинтересно. А в смене фотографии на старом паспорте есть нечто мистическое. Ведь с чужим паспортом человек получает новые имя и фамилию, а это значит, что меняется судьба. Конечно, было бы безопасней работать с посредниками: вы даете человеку документ, он передает его мне, я делаю работу и остаюсь в тени. Что может быть проще? А я на это не иду. И не потому, вернее, не только потому, что с посредниками нужно делиться, а потому что не утратил еще интерес к людям. Вот вы мне очень интересны. Вы уйдете, а я буду думать о вас, гадать, строить гипотезы, хотя, в сущности, главное для меня ясно. А когда я утрачу к окружающим интерес, я умру сначала духовно, а потом и физически.
Он встал, взял деньги, словами сказал:
— Закончу работу — позвоню. Придумаю, как передать.
Вышли на веранду.
— Борис Рувимович, вы сказали, что вам про нас все ясно. — Люба теребила в волнении шарф. — Скажите, если не секрет. Пожалуйста.
— Э нет. Я ошибусь, а вы запрограммируете себя на мой прогноз. Так бывает.
— Ну пожалуйста. Ну одно слово.
— Нет, и не уговаривайте. Пойдемте, я собаку придержу.
