Гора полностью

Отец — Павел Сергеевич Костылёв — был строгий, суровый человек, и нашим воспитанием почти не занимался. Он вечно был занят делами, всегда хлопотал о чём-нибудь, и мы иногда по целым дням не видели его. Но в те дни, когда он оставался дома, я и старший брат Коля становились самыми несчастными существами. Не то, чтобы он не любил нас, — но привычка властвовать, стягивать — была так сильно развита в нём, что помимо собственного желания вливала яд в самые лучшие его намерения. Малейшее свободное наше движение, громкий разговор, смех, — всё это раздражало его так, что мы не смели шелохнуться при нём. Время для нас тянулось тогда особенно долго, тоскливо и вместе с ним всё казалось каким-то другим, точно и комнаты, и прислуга, и мать, и большой, поросший травой двор наш, где мы так чудесно проводили время после ученья или во время каникул, — испытывали на себе тягость от его присутствия. Но лишь только он уезжал по делам, все оживали снова: мы, мама, прислуга… Комнаты принимали своей обычный приветливый вид, мать звонким голосом распоряжалась по хозяйству, а слуги весело сновали по дому…

Лето в этом году было очень жаркое, пышное, и наш просторный широкий двор утопал в зелени, а беседка, стоявшая по средине его, в самую душную пору была полна прохлады: так густо разрослись в ней кусты дикого винограда. Двор задней своей стороной переходил в гору (мы жили в нижней части города), разбитой на три площадки, расположенных на разной высоте. Хотя гора была не особенно велика, но нам она казалась самой высокой горой в мире. На вторую площадку мы редко взбирались, и когда это случалось, то серьёзно думали, что совершили большое путешествие и видели красоты другого мира. На третьей площадке мы никогда не были и даже не осмеливались думать об этом. С горы этой, — зелёной и душистой, полной непередаваемой привлекательности, таинственной своими ложбинами, углублениями, тропинками, мелкими деревьями и пышной травой, очаровательной своими бабочками, осами, кузнечиками, лягушками, спавшими подле мшистых больших камней, — с горы этой открывался восхитительный вид на море, где с правой стороны дремали огромные баржи, плавали пароходы и сновали парусные лодочки. В сильный зной, после долгой охоты за бабочками, стрекозами, кузнечиками, одно шуршание крыльев которых приводило нас в счастливый восторг, уставшие, мы, — напившись воды из "ключа", открытого одним из нас в горе, — усаживались на первой площадке, и лицами, обращёнными к морю, зарывались в траву. В это время тень от второй площадки совершенно закрывала нас от солнца, и мы всем существом впитывали в себя радость отдыха, погружаясь глазами в безграничный простор, открытый перед нами. В левой стороне морского берега, там, где вода была мелка и знакома нам, мы различали купавшихся, которые казались похожими на маленьких фарфоровых кукол, не то прыгавших, не то танцевавших. Напротив виднелась линия соседнего берега, — или, как мы называли её, цепь гор, красных при закате солнца, белых, как бы высеченных из мрамора в полдень, и таких свежих, сиреневых, чуть зеленоватых ранним утром. На вершине цепи виднелся белый домик, бывший когда-то предметом вечных наших дум о нём, — так поражал он нас своей одинокостью и таинственностью. Направо от нас кипела жизнью старая гавань со своими гигантскими пароходами, свистки которых доносились и до нас, когда ветер был с моря. Целый лес мачт, за которыми виднелось странное, изрезанное на части небо, дым от труб и ни одного звука человеческого голоса, заставляли работать воображение на самые фантастические темы. Далеко на воде тянулась тонкая каменная линия волнореза, казавшаяся крохотной лестничкой в море, на которой — мы думали — отдыхают большие рыбы по ночам. Это было удивительное зрелище, вечно новое, вечно нежно настраивавшее нашу душу.