...Надо же дойти до такого гипертрофированного самолюбия, чтобы поставить свои амбиции выше интересов партии, нашего дела! И это тогда, когда мы находимся на таком ответственном этапе перестройки.
После показательного разбора "персонального дела" Ельцина на пленуме Московского горкома, ельцинской попытки самоубийства с помощью канцелярских ножниц в своем кабинете и "великодушного" перемещения его на должность союзного министра вместо отправки на пенсию, тема Ельцина на время потеряла свою актуальность. Однако, не удержавшись от эмоций, Горбачев все-таки дважды припечатал смутьяна, пообещав в их "мужском" разговоре "больше не пускать его в политику" и позднее публично в выступлении перед свердловчанами отозвавшись об их земляке как о "конченом политическом деятеле". (Когда сопровождавший его в поездке в Свердловск Г.Шахназаров попробовал было снять эту "излишне эмоциональную", на его взгляд, реплику из тассовского варианта текста, ему пришлось объясняться по поводу своей "излишней инициативы" не только перед Михаилом Сергеевичем, но и перед Раисой Максимовной.)
И когда вышедший из "комы" Ельцин появился на трибуне ХIХ партконференции, выступив с полупокаянием, поддержкой Горбачева и одновременно критикой Лигачева, генсек мог считать, что избранная им тактика себя оправдала. В свете "вольтовой дуги", которую создавали разные потенциалы этих двух псевдоантиподов, его собственный образ - человека, страхующего партию и страну от крайностей разномастных радикалов, смотрелся особенно выигрышно.
Фатальная историческая связь между этими тремя столь непохожими политиками, оказавшимися по прихоти судьбы в одной упряжке, подтвердилась и в дальнейшем: они вновь сошлись вместе на XXVIII съезде КПСС, чтобы разойтись окончательно. Для Ельцина его трибуна стала сценой, на которой он эффектно разыграл свой уход из партии, и трамплином для начала нового, главного витка своей политической биографии. Лигачев в этой же аудитории потерпел унизительное поражение: выставив свою кандидатуру на пост заместителя генсека (вопреки желанию самого Горбачева), он не получил поддержки даже у антигорбачевски настроенного зала. "Вольтова дуга" между двумя закадычными противниками - Ельциным и Лигачевым - погасла, и в значительной степени с этого момента центрист Горбачев, игравший во время их кулачного боя респектабельную роль рефери на ринге, оказался лишенным двух поддерживавших его, как планер, крыльев.
Если в своем отношении к Ельцину он признает за собой как минимум две "ошибки" (не опубликованную сразу же его речь на октябрьском Пленуме и отказ отправить за границу послом), то, что касается Лигачева, число их на порядок больше. Он, конечно, не забывал, чем был обязан этому человеку в марте 1985 года (и тем более не хотел, чтобы ему об этом напоминали). Однако в его отношении к "Егору" невыветрившаяся личная симпатия ("Лигачев прямой человек, я его всегда за это уважал, хотя он и сделал мне несколько подножек") сочеталась с хитроумным, как ему казалось, расчетом. В двуединой задаче, поставленной перед собой генсеком, - перелицевать партию по социал-демократическому лекалу и сдержать на поводке ее реваншистскую фракцию - Лигачеву была отведена роль "поводка". Даже его прямота, точнее сказать, прямолинейность, а нередко и грубость, выдаваемая за "партийную принципиальность", устраивали Горбачева до тех пор, пока все это направлялось на других, а сам Егор Кузьмич в главных вопросах соблюдал, если и не политическую, то хотя бы личную к нему лояльность.
И лишь выступление Лигачева на XIX партконференции с публичным предъявлением счета генсеку за обеспечение его избрания ("делегаты должны знать, что возможны были и другие варианты") означало: прежний пакт между ними расторгнут. Сохранять в этой ситуации за ним фактический статус первого зама генсека в роли ведущего Секретариаты ЦК было неразумно, если не опасно. Кроме того, после скандала с "делом" Нины Андреевой (несмотря на то что Горбачев формально снял подозрения в причастности Лигачева к этой "антиперестроечной провокации") уже невозможно было придерживаться прежней формулы "расщепленной" ответственности за идеологию. Формула эта, несмотря на ее иезуитский характер, а может быть, благодаря ему, некоторое время вполне устраивала и Горбачева, и "подведомственную" Агитпропу советскую прессу: каждый из редакторов в зависимости от того, куда его влекла "партийная совесть", обращался к той цековской "крыше", которая ему больше подходила.
