В столовой, где питаются только рядовые, все затихли, как перед выходом в океан, за акваторию порта приписки, Находки.
— Во здравие! — Зубакин поднял стакан перед общим застольем. — Год уходящий вышел у нас вполне, так сказать, потому что славно потрудились. Никому не забыть это ни в море, ни на берегу. — Начал, как стиснутый чем-то, зажатый, торопливо перечислять цифры, готовый, когда понадобится, тотчас же умолкнуть.
По трансляции пропикало: ноль часов ноль минут, или средина ночи, черная макушка. Все захотели узнать, сколько же в нашей столице Москве? Во всех отсеках «Тафуина» прозвучал заключительный раскатистый аккорд государственного гимна.
Первый помощник поздравил с вступлением в Новый год и потом следил, как бы ему не впасть в длинноты.
Закусить имелось чем. Насытясь, Венка зажег полупервобытную свечу — продернутую внутри жирной рыбы суровую нитку. Капитан покосился на нее и, подражая кому-то, отбросил на тарелку с остатками отварной угольной рыбы недоеденную корочку.
Это оценил как надо Зельцеров. Поднялся, забыв, что не переоделся, залетел в спортивном трико. Быстро, вертопрахом подскочил к Ершилову с поздравлением, потом налег на Игнатича, обжал его, наклонил.
Не представляя, как обойтись без салфетки, Зубакин подвигал сжатыми пальцами. Сразу вперил взгляд своему помощнику по производству в низ живота, чтобы ему сделалось стыдно за едва прикрытую натуру.
— Антракт! — оглушил всех Бавин. — Кого назначили отвечать за монтаж сборного помоста? Тебя? — взялся за боцмана.
Назар за свой тост не пил, через Кузьму Никодимыча передал стакан Зубакину, иначе ж ему пришлось бы появиться в лазарете у Сереги с пустыми руками.
— Начинаем первое отделение! — громогласно, шаржируя эстрадных кривляк, объявил Бавин. — Песня из передачи «Тихий океан». А ну-ка, Нонна, докажи, что такое измена в любви. Нынче она вроде бы не столь горька, никто рук не заламывает.
Этот зарифмованный вздор, преподнесенный под аккомпанемент Бичневой гитары, вызвал недоверчивые улыбки. Варламову Спиридону взгрустилось по своей жене, рулевому с бородой викинга по своей — двум «своякам». Незаметно для себя Плюхин погрузился в раздумья, отодвинулся к переборке.
Ксения Васильевна так нуждалась, чтобы к ней подошел Назар. Что он, не мог возле нее хотя бы задержаться? Успел бы к Сереге! Без особого удовольствия распробовала то, что еще раскачивалось в ее бокале, и пожелала всем — не вслух — стойкости.
Лето каким-то образом уловил, что оказался в поле зрения Игнатича, забеспокоился. На плашкоуте, тершемся об «Тафуин» у мыса Астафьева, он, прощаясь, сердился, отмахивался от уговоров жены бросить все: плаванья, Находку, уехать куда-нибудь подальше, и разумеется безотлагательно. Предчувствовала, должно быть, их разрыв.
Почему тогда Лето не встревожился?.. Считал: без семьи тоже можно? Сморщился, заставил себя слушать, как поет Нонна. Походило, что она отдалялась от всех, все равно что сдуру загубленная парусная поэзия.
«В моем положении что особенного? — заговорил с собой Лето, чтобы приободриться. — Если подаст Зина на развод, то разве стану одиноким? Только снова свободным!»
За старшей официанткой степенно вышел на всеобщее обозрение не очень загримированный Варламов Спиридон, пожаловался на свою долю, как сказочный старик у синего моря. Тотчас же из-за растянутой траловой дели выскочила мойщица посуды, ни дать ни взять золотая рыбка. Наобещала всем современного добра с три короба. Никанов заслужил аплодисменты за пародии.
Словно само собой образовался круг, в него или влетел откуда-то, или впрыгнул рулевой, какой-то упрощенный, что ли. Он представлял, что удивит всех. Пустился в пляс, размахивая бумажным пакетом. Бавин погнался за ним, изловчился, прочитал чернильную надпись:
— «На память!.. Борода тысяча девятьсот такого-то года!..» — оглядел всех, хлопнул себя по бедрам. — Отмочил, называется. Правда?
— Побрился?.. Всерьез?.. — испугался тралмейстер. Сразу посмотрел — кто захохотал.
— Лихо мне!
Кочегар схватился за голову, закрыл глаза.
Тут же выяснилось, что кому-то очень нравилось вещественное напоминание о полулегендарных скандинавах, одинаково отважных на воде и суше. Кто-то высказался, что экипаж лишился исключительного, ничем не восполнимого украшения. А Ершилов канючил:
— Хоть бы игру какую-нибудь. Нельзя, что ли?
— Ишь ты! — сразу ввязался Зельцеров, привлек к себе второго штурмана Лето. — Забыл, какой у нас первый помощник? Он… — задел одним пальцем ухо, еще раз, — прохлопал, ничего как следует не подготовил.
Из плотной кучи возле стойки микрофона выбрался Бичнев, двинул на Ершилова:
— Хочешь, запросто устрою для тебя КВН?
У кока от улыбки сразу щеки сдвинулись к ушам: «Ждите, этот на все горазд».
— Не выйдет, — после недолгого раздумья сказал Бавин и обвел рукой поверх своей головы: — Веселых здесь навал-о-м, без всякого… А находчивых — сколько? Их ищи где-нибудь. Не согласились пойти в экспериментальный рейс.