Когда вечерние сумерки надвигались на трехсоттысячный город, горожане вдруг вздрагивали, покрываясь липкой, мучительной испариной. Особенно тревожились имевшие жен, дочерей, сестёр возрастом от двенадцати до двадцати пяти лет. Даже «ночные бабочки» не вились у зеркальных дверей казино, ресторанов и гостиниц. Шпана не рыскала по темным ущельям улиц. Серо–голубые, бурые, белые, красные здания окнами слепо смотрели друг на друга, впитав стенами ужас обитателей. С воем проносились патрульные машины омоновцев, стучали подкованные каблуки бравых спецназовцев.
…Страх охватил жителей города ещё с прошлого года, когда на окраине, в лесу, нашли заброшенный сарай… До блеска выскобленные скелеты без голов матерей пропавших сыновей бросали в обморок… Вскоре мраморный обелиск придавил братскую могилу. На надгробной плите золотыми буквами выведены имена и фамилии тридцати замученных подростков.
Но очень скоро, почти каждое утро, в траве парков, на асфальте тротуаров, на лестничных площадках, возле мусорных баков стали находить изуродованные трупы девочек, девушек, юных женщин.
Газеты вопили, требовали, обличали, экраны телевизоров пугали, обывателей приводя в ещё большее замешательство. В школу и на работу своих жён и дочерей мужчины провожали с охотничьими карабинами, дробовиками, даже с пистолетами. Во вновь открытых церквах, мечетях священники и мулы молились за безвинно убиенных. Священники святой водой кропили двери квартир, лестничные площадки, подъезды, тротуары и мостовые. Но всё бесполезно…
Перед полковником лежал труп девочки–подростка (его уже не тошнило, привык): на шее те же чудовищные черно–синие пятна, разворочено детородное место, точно туда втыкали толстый кол… Но самое страшное и странное, разносящее вдребезги все выкладки и построения — отсутствие спермы!..
«Важняк» (оперуполномоченный по особо важным делам) простыней прикрыл лицо, искаженное мукой и ужасом. Ни одной зацепки! Ни окурка, волоска, пуговицы, клочка материи, следов сапог, туфель, ботинок! Ничего! С собой из центра в помощь местным сыщикам он привез опытных криминалистов, но те лишь растеряно пожимали плечами.
У дальних столов морга в тусклом свете матовых плафонов сновал горбун. Впрочем, это всего лишь первое впечатление из–за низкой посадки головы на квадратных плечах, несоразмерно длинных рук и неожиданно коротких ног для такого мощного торса. На самом деле он напоминал громадного паука. Располосованные патологоанатомом трупы горбун поднимал, как перышки, и на каталке увозил в морозильную камеру. С мертвыми он обращался, как с живыми, точно боялся потревожить их сон.
«Наверно, некрофил, надо проследить, — подумал полковник, — а впрочем… зачем! Этот тоже профессионал, но только в своём роде» Особист уважал людей, отлично делающих своё дело, так как сам был специалистом высочайшего класса.
Полковник рассеяно слушал плохо выбритого патологоанатома с одутловатым, бледным лицом, свидетельствующим о том, что он мало бывает на солнце. То, что для полковника было неестественным, для него, прозектора, и горбуна обычным делом. Недавно они закусывали в соседней комнате, пластуя колбасу на газете рядом с банками с формалином, где плавали человеческие органы.
Из душного погреба, где воздух казался плотным и жирным, где (внятнее, чем на кладбище) всё говорило о ничтожности человеческой жизни, полковник поспешил на улицу
Весь его опыт, необыкновенная интуиция сейчас ничего не стоили. Если б не красавица дочь, третьекурсница журфака, он бы ушёл в отставку: срок службы и возраст позволяли. Впервые важняк не чувствовал азарта охотника, идущего по следу крупного зверя. Он был растерян, но окружающие этого не замечали, полковник умел скрывать свои чувства.
Щелкнул замок входной двери коммуналки, старуха, торчавшая возле газовой плиты, юркнула в свою каморку. Ухо, скрытое седыми лохмами свалявшихся волос, прильнуло к двери. По дыханию, бесшумной походке, кою выдавали лишь скрипучие половицы, она знала, кто пришёл. Через щель в её комнату струился сладковатый запах тлена, смешанный с хлоркой и креозотом, напоминавший о близкой смерти.
Тусклая полоска света пролегла в коридоре. Старуха знала: даже этот скудный свет не нужен пришедшему… С чайником горбун проследовал в кухню, где булькало, пузырилось варево старухи. Из кармана пиджака он вытащил пакетик с каким–то белым порошком, и щепотку кинул в кастрюлю старухи.
Когда он затих в своей комнате, старуха выползла из вонючей берлоги. Не ощущая неприятного вкуса, она жадно хлебала подгоревшую похлебку. Недавно крепкая, за последний год она шибко сдала, мысленно готовясь в последний путь.
